Хроника перемен. Десятая записка

6.08

Не люблю аэропорты: вечное это неумение нормально рассчитать время, приводящее к тому, что ты отсиживаешь себе пятую точку возле гейта в ожидании рейса, забывание того, что паспорт из обложки нужно вынуть, а внж определенным образом вложить внутрь прежде, чем передавать пограничнику, очередь за водой в Дьюти фри, которая в два раза дороже, чем обычно, целый день крутящий живот из-за предстоящей смены часовых поясов, лихорадочное вспоминание, всё ли ты положил в свой оранжевый чемодан.

Вот что такое эти ваши самолёты в сравнении со старым добрым семейным путешествием на автомобиле?
Собачки в автокреслах сзади, вы — спереди, меняетесь каждые два часа, попеременно следя то за дорогой, то за окружающими природными красотами, кофе на заправках и обеды в пришоссейных австрийских мини-комплексах, размятие ножек на сочных лужайках, непринуждённые short-talks с такими же автолюбителями.

Живя в России, всё было наоборот: самолет — манна небесная, машина — кошмар наяву.
Оно и неудивительно: комфорт езды по идеальному трёхполосному автобану быстро вытеснил мокрые ладошки от стресса, вызванного узкой двухполосной дороги без ограждения и освещения, где ты ползёшь за большегрузом и прицеливаешься, когда же выпрыгнуть на встречную полосу для обгона, придорожные сортиры, представляющие собой вонючую дырку в обоссаном полу, кишащие мухами, вонь спирт завода на полдороги до места, животных, сбитых на трассе, и заменил их на супер комфортное автомобильное путешествие европейского жителя, где 13 часов до Берлина — совсем не тяжело, а даже приятно.

А самолёты… Раньше они могли тебя унести за пару часов из Казани в Испанию, Италию… А сейчас разве что в Екатеринбург.

11.08

Была сегодня у отца.

У подъезда кирпичного четырехэтажного дома в поселке городского типа встретила бабушка, лицом ничуть не постаревшая, такая же как и раньше, но с полными боли глазами и непривычной прической, смольными волосами. В той же самой цветастой кофте, в которой я её лет десять назад, если не двенадцать, фотографировала на своем дне рождения, чтобы потом этот снимок поставить на фотографию контакта «Бабушка Галя». Время и правда словно застыло на миг. Но в то же время раздвоилось и я застыла на краю обрыва прошлого и настоящего, где из неизменного осталась только бабушкина кофта.

Поднялась на один пролёт, свернула налево и дёрнула ручку металлической черной двери.

Из комнаты справа, из-за занавески-ёлочной мишуры вышел папа, такой же высокий, как и всегда, но какой-то по-нездоровому вытянувшийся, седой и осунувшийся. Обнял и поцеловал в щёку. Обнял некрепко, что было сил.

Левая рука немного безвольно свисала вдоль тела, изредка отрабатывая свои задачи вполсилы.

В комнате ярко светила жёлтым люстра, отчего оттенок его кожи не казался таким пугающе желтушным.

Глаза продолжали светиться прежней жизнью, но тело уже было не то, мало напоминало всегда пухлого, крепко сбитого папу. Скорее это было телом больного мужчины, в котором уже полным ходом шла мышечная атрофия.

Мы посидели, поговорили ни о чём, потом он собрался с силами и отправился на кухню, готовить нам грузинский обед. Забавно, что впервые на моей памяти обед мне готовил отец именно при таких обстоятельствах.

Кормил чечевичным супом, который почему-то назвал харчо. Настоял, чтобы ели со сметаной. На второе — запечёные под сыром баклажаны с мясом, на сладкое — шарлотка с зелеными яблоками. Сказал, что с зелёными получается вкуснее всего.
Есть совершенно не хотелось, и я кое-как впихала в себя блюда. Мама справилась с этой задачей хуже.

Выпили Киндзмараули из винограда сорта Саперави, самый вкусный на взгляд папы.
Перешли на чай.

Он ничего не ел, только хлебал зелёный чай ложкой.

Потом заметил, что хочет грушу, а у меня как раз оказались в машине магическим образом сорванные парой часов ранее прямо с дерева груши из сада Сашиной мамы. Принесла, как волшебница, все четыре папе.

Вечером, говорит, съел одну, было вкусно, хоть и не до конца пока спело.
Позвал меня пройтись. Спускались медленно. Поддерживала его за худую руку, с трудом присоединяя это ощущение к стандартному восприятию всегда полного сил и бодрости отца. Вышли к машине.

Показал мне, где чего, сказал внутри посидеть, потом буднично сообщил, что уже переписал авто на меня, и что Лене оно не достанется. А мать пусть моя по доверенности продаст, а деньги какие-никакие, но мне.

Не поняла, как принято на такое реагировать, когда твой пятидесятипятилетний отец буднично распределяет наследство, и сказала «спасибо».

Сели на лавочку, пока никого нет, подышать. Сразу же буднично заметил, что баба Галя без него долго не протянет, ведь никого особо у нее больше нет, и сказал не переживать, ведь она меня любит и оставит квартиру мне. Снова растерялась. Мне никаких квартир и машин бы не надо, лишь бы все были живы и здоровы. Но так в жизни не получится.

Потом и какой-то белый шум был, а я папу рассматривала. При свете дня он был прям пугающе флюоресцентно-жёлтым. Красные звёздочки лопнувших то тут, то там капилляров над воротником светло-серой майки, видно, новой, купленной уже после того, как он потерял добрую часть своего привычного веса, синяк под левым сухим локтём, отвисшая от резкого похудения на шее кожа, небрежная лёгкая южная щетина, привычные очки, из-под которых смотрели жёлтые яблоки глаз. Разве что радужка со зрачками остались неизменными.

Тонкие ноги в тёмно-синих трениках, отёкшие ступни в серых хлопковых носках.
Сидели долго, нас даже мама с бабушкой потеряли.
Вернулись когда от сидения худой попой на лавке у папы заболели кости.
Когда уходили, краем глаза сфотографировала его в дверном пролёте — нелепо-худощавого и словно бы с торчащим ухом.
Сказала на всякий случай, что люблю.

Вечером позвонил и уже не таким бодрым, сбивчивым голосом что-то сказал про переоформление вклада на бабушку в понедельник и что обязательно надо до восемнадцатого числа дотянуть из таких вот корыстно-рациональных целей.
Сказала, что съездим.
Вздохнул, что похороны дороже, чем он предполагал и что к такому он не готовился.
Я сказала, что деньги есть и чтобы он не переживал, но он, похоже, не за этим сказал и реплику мою пропустил мимо ушей.

Вообще страшно всё это. И совсем не это я имела в виду, когда в свой день рождения в 2021 году сказала, что больше не хочу папу и бабушку у себя на праздниках видеть.

Теперь и не увижу.

Мы не были особо близки. После моего совершеннолетия общались исключительно по праздникам. Но слёзы всё равно текут по щекам, когда я печатаю эти слова.
Кажется абсолютно сюрреалистичным то, что мой папа скоро умрёт.
Перед глазами стоит лицо бабушки Гали, её взгляд, с которым она смотрела на сёрбающего чай папу, сидящего к ней спиной. Эта материнская любовь, боль, безысходность и отчаяние. Никто не заслужил переживать такой спектр эмоций.

Не знаю, можно ли плакать так вскоре после лазерной коррекции зрения. Но глаза немного щиплет и яблоки пульсируют.

Я как-то вроде на цинично-рациональном держалась весь день и большую часть вечера, но сейчас что-то пробрало, когда перед глазами принялись крутиться картинки прошедшего.
Особенно ярко почему-то врезался набор из трёх икон на приборной панели папиного Поло.

Наверное, я очень не хочу быть тут, когда он умрёт.
Хочу запомнить его живым, а не как бабушку, которая сама на себя не похожая в гробу в этом глупом платочке лежала посреди яркого снежного ноября на хрустком морозе.

Пусть папа поживёт подольше. И помучается поменьше.

Аминь?