На море!!!

  Этот случившийся в далёком отрочестве августовский день оставил в моей памяти яркий след. Начался он ещё засветло: в бледном свете кухонной лампочки провожающая нас мать собирала в дорогу еду, укладывала в сумки смену одежды, купальные принадлежности. Тепло попрощавшись с ней у калитки, мы втроём двинулись по сонным станичным улицам на автобусную остановку к первому рейсу в город в 5-10 утра. В предрассветных сумерках кукарекали ранние петухи, похрюкивали просыпающиеся свиньи, где-то вдалеке нехотя лаяла собака.
 
  В зарождающихся солнечных лучах мы по свежим улицам райцентра бодро шагали от автостанции на железнодорожный вокзал. На пригородной электричке нам предстояло ехать до Минеральных Вод, там дождаться проходящего поезда северного направления, доехать с ним до Армавира, и далее пересесть на поезд, следующий уже на черноморское побережье.

  Отец бодр и целеустремлён - мы с братом с трудом за ним поспеваем. Ему немногим более сорока; я перешел в седьмой класс, мне скоро четырнадцать, а младший брат Ваня перешел в третий класс. Предполагаемый алгоритм этого не раз обсуждаемого путешествия к морю мы от отца узнали только теперь, так как прежде нам было известно лишь, что едем в Сухуми к его давнему соратнику, который живет с семьёй на морском берегу. Дом его рядом с городским пляжем, а почтовый адрес краток и заманчив: Морская, 40.
 
  Под сияющим утренним солнцем мы на привокзальной площади Минеральных Вод встретились с сестрой отца, тетей Линой и нашей двоюродной сестрой Лилей, младшей меня на пару лет. При них тоже были дорожные сумки: оказалось, что по предварительному соглашению взрослых ехать на море нам предстояло вместе. Подобные дела тогда оговаривали задолго заранее, ибо ни у нас, ни у тёти в домах телефонов не было, письма друг другу писали редко, так как кропотливо, да и не о чем. А телеграфный пункт если и был в нашей станице, то даже не вспомню, где он находился, услугами связи мы никогда не пользовались.
 
  Выяснив, что в ближайшие несколько часов на север идет лишь один поезд, Орджоникидзе – Москва, мы направились к кассам вокзала. Всего работающих касс две, и у обоих толпилось человек по десять-пятнадцать, невзирая, что продажи билетов ни в одной из них не наблюдалось. Примостившись с краю ближайшей, отец скучающе оглядывал вокзальные своды.
 
  Вошедший в зал важный кавказский мужчина привлёк всеобщее внимание. Не глядя по сторонам, он уверенно направился к кассе, протянул руку с зажатыми между пальцев двумя сотенными купюрами и проговорил внятно и с солидной расстановкой:

  - Два до Москвы. СВ.

  Перед его рукой в толпе образовалась приличная брешь, и сотенные легко пронзили её до самого кассового окошка.
 
  Получив проездные документы, он, так и не взглянув по сторонам, направился на перрон. Это был единственный пассажир, которому за время нашего ожидания удалось сделать покупку.

  - СВ до Москвы 42 рубля, а он взял без сдачи. Видел? – глядя ему вослед, воскликнула поражённая тётя подошедшему отцу. - Получается, по сотне за билет?

  - Всегда переживаю, чтобы зарплату на работе не выдали такой вот сотенной, - засмеялся отец. – Где, у кого в нашей станице её потом разменять?

  Прибыл поезд. Так не дождавшись общей продажи билетов, мы направились на перрон, договариваться о проезде до Армавира напрямую с кем-нибудь из проводников. К нашему счастью, это труда не составило. Проводник первого же вагона разрешил войти и занять любое из свободных мест. Попутно купив в дорожном киоске несколько бутылок лимонада, мы поднялись в вагон. Свободными оказались лишь два боковых места в предпоследнем купе – верхнее и нижнее. Наверх мы сгрудили наши сумки, а на нижнем уселись вряд все впятером. Подошедшему проводнику отец сунул приготовленную десятку.

  - За всех? Мало. – Негромко проговорил проводник.

  Из нагрудного кармана отец молча достал ещё два рубля и подал проводнику. Недовольно поджав губы, тот двинулся дальше по проходу.

  Порывшись в складках одежды, тётя из потайного карманчика достала деньги и попыталась отдать отцу свою часть стоимости проезда. Но отец категорически замахал руками:
 
  - Оставь, Лина. Ты в прошлый раз нам столько гостинцев привезла! Это - мелочи!

  Такими были обычные их споры при передаче денег. У каждого своя трудовая жизнь и свои возможности достижения материальных благ, но родственное великодушие всегда оставалось главной чертой их взаимоотношений.

  Спрятав деньги обратно, тётя достала с верхней полки свою сумку, и распаковав её, стала раздавать нам пирожки, булочки с повидлом, а отец велел доставать из авоськи бутылки с «Дюшесом» и заботливо уложенные матерью разные вкусности.

  - А открывалки-то нет? Забыли? - вспомнила тётя.
 
  - Сейчас разберёмся, - улыбнулся отец, и с обращённым к другим пассажирам купе «позволите?» под их столом нащупал открывалку и открыл бутылки. Зашипел лимонад.
За обедом сестра рассказала, что едет в Сухуми в третий раз, так как там работает её отец, дядя Лёня. И едут они к нему в гости.
 
  - У меня и подружка уже есть, Тамрико, - похвасталась сестра. – Мы с ней переписываемся. Она учит меня грузинскому языку. Знаешь, как по-грузински будет мальчик? Биджо! А кот – ката! Ещё она мне подарила альбом с грузинским алфавитом. Потом покажу.

  ***
 
  В Армавире жара, пыль. Здесь нам следовало со станции Армавир-Ростовский на городском автобусе переехать на станцию Армавир-Туапсинский, и там ожидать поезда на юг.

  У касс Туапсинского те же столпотворения. Невзирая, что поезда на юг шли один за другим, продажи билетов не наблюдалось. Но спустя час-полтора, вдруг прозвучало какое-то объявление, и отец ринулся к одной из касс. Решительно втиснувшись в толпу, он на некоторое время произвел там недовольное замешательство, но уже вскоре я увидел его высоко поднятую руку с зажатыми деньгами у заветного отверстия в стеклянной перегородке кассы. Это было для меня тревожно и одновременно удивительно. Достижение с помощью физической борьбы житейских благ или других каких-либо ценностей были несвойственны отцу.
 
  Но вот он вырвался из толпы, и с торжествующе зажатой в руке кипой билетов направился к нам:

  - Едем до Адлера! Поезд уже через полчаса!
 
  Этот поезд оказался летним добавочным, под шестьсот каким-то номером, и уже четвертые сутки ехал из Мурманска в Адлер. Как говорили, кланялся каждому столбу. Но чтобы под конец пути наверстать хотя бы часть из более шести часов отставания от графика, мы до Белореченска помчались что есть мочи.
 
  Наш вагон был старый, возможно ещё послевоенный, с отделкой стен и перегородок рифлёным зелёным пластиком, деревянными полками. Мне была определена вторая полка основной части купе. Часть её у окна была загромождена нашими сумками, а сам я расположился головой к проходу.
 
  На боковом месте соседнего купе ехали представительный мужчина и вероятно его дочь, девочка близкого мне возраста в клетчатой юбке и светлой блузке. Их путь был явно издалека; потеющий в жарком вагоне мужчина устало обмахивался платком, поглядывая в окно, рассеянно листал какой-то журнал. А с сидевшей лицом ко мне его дочерью мы стали невольно встречаться взглядами.
 
  Наши взгляды пересекались всё чаще, а после Белореченска стали уже игрой в «гляделки». Взгляд её был строг, слегка осуждающий, но будто завороженный, я никак не мог отвести от неё глаз.
 
  Я хорошо запомнил ее лицо. Чуть смуглое, с плотно сжатыми губами. Глаза большие, тёмные, глядя в них будто упираешься в монолитную стену частной собственности. Позже я понял, что женщины с такими глазами обычно самостоятельны и одиноки. Тратя много сил на защиту личного пространства, своих интересов и ценностей, они не оставляют запасов свободной энергии, которой могли бы поживиться близкие.

  «Вот же «смотрелка», - наверняка думала она. То же самое думалось мне.

  На закате мы выехали к морю. На подъезде к Шепси долгая техническая остановка. Рядом внизу пляж: бесчисленное множество купающихся в золоте вечерних лучей мужчин и женщин, визжащих детей.  В затянувшемся ожидании проводник открывает двери нашего жаркого вагона, и многие выходят насладится свежими потоками морского воздуха.

  До моря совсем близко; мужчина с дочерью из соседнего купе, мы, и многие другие спускаемся по насыпи к морю. Кое-кто умывается, кто-то мочит ноги, а кто и сходу ныряет в невысокую волну.

  Поезд трогается как всегда неожиданно. Пассажиры бегут обратно, по склону взбираются на насыпь, оскальзываются, и, поочерёдно хватаясь за поручень, вскакивают на подножку. Пропустив всех, отец командует мне запрыгивать на подножку уже прилично набравшего скорость поезда, подхватывает подмышки младшего брата Ваню и забросив его в руки проводнику, уже на вовсе большом ходу запрыгивает сам. Я вижу, как побледнело лицо Вани, и волнуюсь сам.
 
  В Адлере мы немного за полночь. Параллельно с нами по перрону шагают с сумками отец с девочкой из соседнего купе. Мысленно с ней прощаясь, я всё пытаюсь поймать её взгляд, и наконец ловлю его – уже совершенно равнодушный, досадливый, мол «отстань хоть теперь, и так всю дорогу доставал меня своими «смотрелками».
 
  Отыскав на привокзальной площади свободную лавочку, мы расположились в неопределенном ожидании. Требовалось выбрать способ проезда оставшейся части пути до Сухуми. Ждать утренней электрички, или подсесть в какой-нибудь из ночных поездов.
 
  На ждать здесь утра никому не хотелось. Услышав объявление, что «на первый путь осаживаются вагоны фирменного поезда №13 Москва-Тбилиси» мы с надеждой снова отправились на перрон.
 
  Когда состав остановился, из открывшихся дверей плацкартного вагона неподалёку от нас высадилась веселая толпа поющих мужчин. Нестройным многоголосьем распевая какую-то грузинскую песню, они выстроились в полукруг, пританцовывая бойко выбивавшему барабанную дробь на днище перевернутого оцинкованного ведра музыканту.
 
  Из шумной компании к нам направился голый по пояс волосатый мужчина в фирменных железнодорожных брюках, очевидно проводник.
 
  - Чего стоите, что скучаете? – весело спросил он отца. - Куда едем?

  - В Сухуми, - отвечал отец.

  - Вмиг вас домчим! - воскликнул мужчина, и махнул рукой в сторону своего вагона. – Присаживайтесь! Занимайте свободные места!

  Потаскавшись по тёмному проходу со своими сумками, мы свободных мест не нашли. Всюду пытающиеся как-нибудь заснуть под шумную вечеринку бормочущие недовольства пассажиры. В надежде, что проводник как-нибудь решит вопрос хотя бы с единственным свободным местом для нас, отец примостил меня и брата в ногах наиболее покладистых пассажирок, сам оставшись стоять в проходе. Где-то в другом купе примостились тётя с сестрой.

  - Здесь всего пару часов пути, - успокоил нас отец. - Как-нибудь доедем.

  - Посмотрите, красиво как! – кивнув в окно, вдруг воскликнул давно умолкший от дорожной усталости младший брат. – Лунная дорожка!

  Вид действительно был великолепный! Высокая луна на тёмной небесной глади, замершие в ночном покое стада облаков, яркое зеленовато-голубое отражение на мелкой морской ряби. По мере движения поезда по извилистому пути вдоль горных отрогов лунный ракурс периодически смещался от одной стороны окна к другой. Сохранённые в какой-то очень уж надёжной папке сознания, такие образы идут с человеком всю жизнь, практически не теряя цветовой силы и красочности.

  Подошедший к отцу проводник был уже в служебной рубашке, с болтающимся на зажиме галстуком. Слегка покачиваясь, он проговорил отцу что-то на ухо.
      
  - По десятке с каждого? Это очень много, - возразил отец. - Взрослый билет из Адлера до Сухуми в плацкарте стоит 2-65, а тут еще дети.

  - Что ты говоришь? Какие-такие 2-65? Это поезд «Иверия»! Фирменный! - воскликнул проводник, и стал подхватывать раздающееся по проходу пение. Он был изрядно пьян.

  - Много! – глухо повторил отец. За моей спиной под одеялом недовольно зашевелились ноги спящей женщины.

  - Тогда на выход, дорогие мои, в Гаграх высаживаемся! - проводник театрально вскинул руку в сторону тамбура, а сам направился в купе, где примостились тётя и Лиля.

  Нехотя поднявшись и подхватив сумки, мы поплелись в тамбур.
 
У купе проводника протискиваясь сквозь толпу старательно удерживающих ритм грузинской «Чито-Брито» поющих мужчин, отец попросил подвинуться играющего на ведре барабанщика.

  - Что, так быстро приехали уже? – уступая нам путь, весело прокричал барабанщик, не прерываясь и не сбивая ритма.

  - Приехали. – Буркнул отец, и следующие полчаса мы провели в грохочущем и отовсюду продуваемом тамбуре. Судя по тому, что тётя с дочерью к нам не присоединились, у неё нашлась двадцатка для проводника.

  ***
 
  С перрона Гагры проводив огни двинувшегося далее загульного поезда, мы расположились на одной из лавочек привокзальной площади, напротив тихо журчащего фонтана. Большие прямоугольные часы над входом в здание показывали полвторого ночи.

  Сходив к расписанию поездов, отец выяснил, что ближайшая электричка на Сухуми прибудет в 5-45, и ждать нам её более четырех часов. Проследив некоторое время за очень уж редко и будто нехотя перескакивающей с одного деления на другое минутной стрелкой, мы осознали, насколько это долго в ночном ожидании. К тому же становилось всё прохладнее. Достав из сумки уложенные матерью кофты, мы с братом надели их, и поджав на лавочку ноги, приготовились ждать.

  Пока отец опять куда-то ненадолго отлучился, на стоявшую спинкой к нашей лавочке другую лавочку, с весёлым смехом опустились празднично одетый статный грузин и стройная молодая женщина в лёгком цветастом платье и лакированных босоножках на высоком каблуке. Явно нетрезвый мужчина стал мять ей платье где-то повыше колена, бормоча на ухо нечто видимо очень горячее, отчего женщина то и дело перекидывала ногу на ногу, теребила подвески серёжек и игриво смеялась. В полумраке привокзальных фонарей вожделенно блестели её глаза, в слетавшей с губ улыбке белели зубы, сверкали застёжки босоножек на беспокойных ногах.
 
  - Хочэшь я тебе спою одну очень красивую грузинскую пэсню? -  вдруг поднявшись, хрипло проговорил мужчина.
 
  - Давай, - счастливо согласилась женщина.

  Встав перед ней, мужчина набирающим мощь голосом величаво запел. Песня действительно была хороша. Подперев ладонями подбородок, женщина завороженно его слушала. В эйфории курортной романтики ей явно было не холодно. Не замечала она сзади себя и нас, подростков, спросонья тревожно пялившимся на неизведанные страсти.

  Вернулся отец, и окончательно замерзшие, мы перебрались в зал ожидания вокзала. Растянувшись на нескольких креслах, и подложив под голову одну из сумок я ненадолго задремал. Сквозь сон слышал витающие под потолком всплески звонкого смеха той женщины, негромкую смесь грузинских и русских слов её спутника. Видимо тоже замерзли-таки и перебрались в зал ожидания.

  Пересматривая эти уже порядком поблекшие картинки подростковых воспоминаний, я для придания им пущей красочности в поисковой строке Яндекса набираю «вокзал Гагра», и начинаю листать фотографии. К сожалению, фонтанчика, стоящих спинками друг ко другу лавочек, нет ни на старых черно-белых, ни на недавних цветных изображениях заброшенной теперь железнодорожной станции. Очевидно, позаимствованы они памятью из какой-нибудь другой истории. Зато на заднем плане этого красивого даже в запустении здания лесистые горы, которых, я, конечно, не мог видеть той темной ночью. Подавленные ореолами света уличных фонарей, у меня они густо закрашены южной чернотой!
   
  В своей жизни я старался избегать больших дорог. Всё больше мне нравились дороги просёлочные - неторопливые, не перегруженные человеческими страстями. Судьба же тех, кто предпочитал жить с ветерком, обгоняя да подрезая, а порой и просто переезжая других участников движения жизни, мне всегда была интересна. Какими, например, прошли зрелые дни у жестко тиранивших сослуживцев сержантов нашей роты Иванченко и Кошеля, особо нестойких чмыривших ещё и стиркой своей одежды, чисткой обуви? Или что потом вышло у девчонок Верки, Ирки и Таньки, с глуповатым хохотом коротавших свои вечера под воротами КПП нашей войсковой части? Удалось ли им найти свою судьбу? Если удалось, то как сложились их семейная жизнь?

  Но почему-то, дальнейший путь того хорошо спевшего грузина, меня никогда не заботил. И даже то, что уже спустя несколько лет ему скорее всего пришлось спешно покинуть богатую русскими курортницами Гагру и обустраивать жизнь в каком-нибудь из городов Грузии, мне не представлялось ценным для исследования.

  А вот какими были зрелые годы у той счастливой женщины в цветастом платье, узнать было бы интересно. Сопоставляя с образами перебирающихся через шестидесятилетие нынешних тёток, я представляю её в каком-нибудь второстепенном офисе - в брючном костюме, строгих туфлях на низкой платформе, и уложенных в салоне красоты типа «Шарм» копне крашенных волос. С коллегами она обсуждает разные житейские несправедливости, сетует на незамужних/неженатых детей, благоразумно смолкает, когда речь заходит о политике. Если удалось сохранить брак, то жизнь в её семье давно напоминает добропорядочное соседство, - с выверенными границами личного пространства, разделением обязанностей, взаимовыручкой, и прочими положительно себя зарекомендовавшими социальными обычаями.

  Вероятнее всего, она регулярно лечится от хронических болезней, заказывает в «Долгожителе» разные биодобавки к пище, и борется за квоту в ведомственном санатории.  На посвященной дню бухгалтера вечеринке в кафе её лицо краснеет от первого же бокала вина. Говорят, аллергия.
 
  Лишь изредка, когда перед ней мелькнут рогульки грузинских букв на рекламе какого-нибудь ресторана, или где-нибудь случайно услышит величавые голоса грузинского хора, может чуть сбиться с обычного ритма её дыхание, и на секунду замрет её взгляд.

  «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось?..»

  О давно минувшей ночи в Гаграх ей рассказать никому не пришлось, так что забыто напрочь. Даже затейливое имя тогдашнего спутника ей правильно уже не выговорить.

  ***

  На рассвете мы в гулко гремящем вагоне электрички ехали сквозь густые заросли субтропической Абхазии. Скрежетали сломанные двери в тамбур, в разбитое окно соседнего купе мощными порывами врывался свежий утренний ветер, хлестали влажные от утренней росы ветви буйно разросшихся вдоль железной дороги кустарников. Пройдя состав, мы выяснили, что этот вагон с единственным разбитым оконным стеклом наиболее комфортный, ибо в других дело обстояло хуже: разбитыми были по три-четыре окна.
 
  В семье соратника отца Владимира Александровича нас приняли тепло, доброжелательно, по поводу встречи разрезали к столу большой арбуз и угостили чаем с бубликами.
 
  Так как их домик был небольшим, и места едва хватало самим, нас поселили в пропитанный морской солью лодочный сарай. Поплескавшись в утреннем море, мы вернулись отдохнуть. С дороги кружилась голова и, будто на волнах, чуть покачивало. Оказавшись на напоминающей верхнюю вагонную деревянной полке сарая, я удовлетворённо задремал.
 
  В тех нескольких днях пребывания на море мы с тётей и сестрой встретились лишь однажды, ненадолго. И показать нам с братом альбом с грузинским алфавитом, поделиться подробностями изучения грузинского языка Лиле не удалось. Ушла она от нас рано, молодой, и в памяти уже не осталось её голоса. Если я здесь и вспоминаю нечто сказанное ей, то теперь это больше не звуки, а текст. В изображениях же ярче всего видимы её перехваченные лентой тёмные вьющиеся волосы на манер модной тогда певицы Сандры. Да и похожи они были.
 
  Тётя же прошла долгую жизнь и ушла от нас недавно. В памяти ещё звучит её голос – звонко металлический, будто оцинкованный.  Но при упоминании о ней, прежний образ молодой и яркой женщины почему-то решительно затмевается её образом в последние, тяжкие дни угасания и немощи. Будто такой старчески неприглядной она была всегда.
 
  Зато, глядя на нынешнего позднего отца, бережно сортирующего разный домашний хлам, старательно вычленяющего из сломанных электроприборов медные провода и в пунктах металоприёма отчаянно отстаивающего каждый рубль их стоимости, я с легкостью сопоставляю его с тем жизнерадостным молодым мужчиной, в глухих спорах с проводниками настаивающем на  стоимости проезда согласно тарифам.