9. Павел Суровой Смех над бездной

  Тени и зеркала Топкапы

 Хюррем вернулась в свои покои, и лицо её, только что сиявшее медом и лаской перед Валиде, мгновенно превратилось в маску из холодного мрамора. Она знала Сулеймана лучше, чем он сам. Его интерес к Анне не был прихотью — это был вызов. А Сулейман никогда не отступал перед вызовом.

— Слишком чистая, — прошептала Хюррем, глядя на свое отражение в серебряном зеркале. — Слишком гордая. Такие розы не приживаются в нашем саду, они либо вытесняют старые цветы, либо их корни заливают ядом.

 Её план был коварен: она решила поощрять непокорность Анны. Пусть она дерзит султану! Пусть отказывается от даров! Хюррем будет нашептывать Сулейману, что это — «божественная гордость», разжигая в нем пламя охотника. А когда Сулейман будет готов на всё, Хюррем подстроит «побег» Анны, который закончится позором или смертью. Так она избавится от соперницы руками самого закона.
Те, кто в тени: Союзники Анны

 Но в этом дворце, где у стен были уши, у Анны нашлись и те, кто увидел в ней не «диковинку», а живую душу.
  Григорий (Газанфер-ага): Молодой евнух, грек, захваченный в плен еще мальчиком. Он сохранил в тайнике сердца веру отцов и память о родном море. Григорий видел, как Анна молится, глядя на звезды, и в его душе проснулось забытое чувство братства. Он стал её «глазами и ушами», предупреждая о ловушках Хюррем.
  Эсме-хатун: Пожилая лекарка, знахарка из черкешенок, которая лечила еще молодую Валиде. Она видела в Анне ту самую искру, которая когда-то горела в её собственных глазах до того, как неволя превратила её в тень. Эсме приносила Анне не только мази и травы, но и вести... вести с рынка, где шепотом пересказывали легенды о «Гетмане Байду».

  Тайный шепот

 Вечер опустился на Золотой Рог. Анна сидела в небольшом садике гарема, укрытом от лишних глаз густыми зарослями олеандра. Эсме-хатун подошла к ней, якобы поправить повязку на руке.
— Слушай, Ак Гюль, — прохрипела старуха, пригибая голову Анны. — Хюррем-султан готовит тебе шелковую нить, завернутую в парчу. Она хвалит твою гордость перед падишахом, чтобы он ослеп от страсти. Не верь её улыбкам. Она хочет, чтобы ты ударила его по лицу, когда он придет, ибо знает — Сулейман прощает всё, кроме публичного унижения.

 Анна сжала руку лекарки. — Я не ищу его любви, Эсме. Я ищу путь к морю.
В этот момент из тени выступил Григорий. Его лицо было бледным, но решительным.

— Госпожа... Весть пришла с пристани. Огромный корабль греков, что возит зерно, видел чайки у входа в Босфор. Они не ушли. Они рыщут, как стая дельфинов. И на главной чайке видели человека, чья сабля сияет ярче солнца.

 Сердце Анны пропустило удар. — Байда... — выдохнула она.
— Хюррем тоже это знает, — добавил Григорий. — Она хочет спровоцировать тебя на побег именно сейчас. Она даст тебе ключ от потайной двери в саду, которая ведет к воде. Но там, за дверью, тебя будут ждать не казаки, а стража Селим-паши. Это будет конец.

Выбор Анны

 Анна выпрямилась. В её облике вдруг проступила та самая рыцарская стать, которая так пугала Хюррем.
— Значит, мы перевернем их доску, — тихо произнесла она. — Хюррем думает, что я — глупая птица, бьющаяся о прутья. Пусть думает. Я приму её «помощь», я возьму её ключ. Но я не побегу ночью как воровка. Байда не вор, он — воин. Он придет за мной с громом и пламенем. Моя задача — сделать так, чтобы в нужный час пушки Стамбула замолчали.

 Она посмотрела на Григория. — Ты сможешь передать весть на корабль греков? Одно слово. Только одно.
— Какое слово, госпожа?
— «Хортица». Если он услышит его, он поймет: я жива, я жду, и я готова.

Султан и его тень

 А в это время Сулейман стоял на балконе, за спиной которого неслышно возникла Хюррем. — О чем думает мой господин? — пропела она, касаясь его плеча. — О Белой Розе, Хюррем. Она отказалась от изумруда. Она сказала, что её рука принадлежит мужу. — О, как это дерзко и прекрасно! — восхитилась Хюррем, пряча змеиный прищур. — Позволь мне поговорить с ней, Сулейман. Я смягчу её сердце. Я расскажу ей, что твое величие — это единственная защита для такой хрупкой красоты.

 Сулейман посмотрел на жену. Он видел её насквозь, но игра ему нравилась. — Иди, Хасеки. Но помни: если с её головы упадет хоть один волос — я спрошу с тебя так, как если бы это был мой собственный венец.

 Хюррем склонилась в низком поклоне, но её пальцы судорожно впились в ткань платья. Игра стала опасной. Теперь для неё это был вопрос жизни и смерти.