Сорока-ворона. 35. Пять дней восторга

Не помню, в этот день или в другой я и Ольга шли через парк рядом с одиннадцатой школой, но, если в этот, то мы вышли на две остановки раньше, и так же молчали.

Тогда Ольга была той девочкой из стихотворения Гумилева, у которой стремилась перенять манеры и, может быть, черты характера. С манерами просто.Женщинам легко дается копирование. Они известные актрисы. Если то была именно Горенко,если прототипом для создания образа послужила именно она, то и с характером не должно было быть сложностей. Они характерами были похожи (или мне так кажется).

Ольга, несмотря на то, что с ней был я, была такой же одинокой, такой же нежной, милой, такой же грустной или задумчивой. Она как бы решала мой вопрос.

Но я не такой дурак, как автор короткого стихотворения из самиздатовского сборника стихотворений за десять рублей (Я знал о нем только то, что он акмеист, что его стихотворения так себе, что участвовал в белогвардейском заговоре и был расстрелян).

Оно было отмечено птичкой. Ольга, верно, хотела, чтоб я прочитал его в первую очередь.

-Ты читал? – спросила тогда она меня.

-Читал, - ответил ей я. Можно быть чувствительным юношей, но не до такой же степени. Откуда у автора такой идиллический сентиментализм? Его прекраснодушие у него в крови. Он и в жизни был таким. Он и его стихотворения показались мне, по крайней мере, странными. Поэтому я прочитал только это стихотворение и еще одно, отмеченное Ольгой, догадавшись, что они ее любимые. Остальные только просмотрел.

-Тебе понравилось?

-Понравилось.

-А что понравилось?

-Трудно сказать.

Она промолчала.

Впереди нас шла молодая мама с дочкой. Я обратил внимание на ее туфли с узким ремешком на щиколотке. Мне понравилась ее щиколотка и все, что было выше, понравилась ее рука, нравилось, как она держала за ручку девочку. На той ситцевое платьице. Может, это было первое ее платье, в белый цветочек на красном поле.

Женщина вся праздничная.

Ольга была будничной, нахохлившимся серым воробышком.

Я спросил ее: «Хочешь такую девочку?» Она посмотрела на меня со своей полуулыбкой, и я забыл о женщине с ребенком, о нашей размолвке – обо всем на свете. «Она хочет», - я, можно сказать, был счастливым.

Что подсказало мне задать этот вопрос? Не знаю. Я еще сердился на нее, хотя не признавался себе в этом, и спросил о девочке просто так.
 
О дружбе она уже не говорила. И тогда я возомнил себя героем-любовником и начал важничать. Нередко, заметив мой выпендреж, она, что называется, осаживала меня, что выражалось в мыслях вслух, и тогда она как бы придиралась ко мне, видите ли, я по некоторым статьям не подходил ей, я или «муж-мальчик» (это из Писарева), или «мне (ей) надо что-нибудь попроще», но это уже потом, когда на нее начали наседать на кафедре, чтоб она выходила за меня замуж,  или же в том, как она меня, как предмет, убирала на место, без «дружбы», но так вроде я только «друг семьи» и на большее не могу рассчитывать, то есть она опять решала, кто я, и где мое место.

Я сказал ей, что сегодня же верну ей Гумилева.

Когда я взбежал по лестнице на второй этаж, у меня не было ни любовного трепета, ни страстного исступления и прочего, чего и не может быть (можно сколько угодно продолжать список синонимов к слову «любовное переживание», хорошо, что есть поэты, которые имеют выдумывать то, чего нет), и даже, наверное, не взбежал, не бросился, в некотором смысле, по ступеням, а поднялся, и сразу нашел ее дверь. Первая дверь справа, как в доме, где живет Ночевкин – тоже второй этаж, тоже третья квартира.

Я позвонил.

Из двери, будто не на меня, а мимо, в полумрак  на тесной лестничной площадке старого дома с неметеными углами, со старенькими истоптанными ковриками у дверей, с темными зачуханными  панелями,  выглянув, посмотрел невысокий, круглый, как мяч, далеко немолодой мужчина.

-Здравствуйте. Мне Олю, - сказал я.

-Сейчас, - и, захлопнув передо мной дверь, позвал. – Оля, к тебе пришли.

Вышла Ольга. На ней был еще тот сарафан, в котором она гуляла со мной. Она еще не отошла от нашего свидания, была такой же задумчивой.

-Вот, я принес, - сказал я и протянул ей книжку.

-Хорошо, - и дальше. – Извини, что не приглашаю в квартиру. Отцу привезли облепиху. Он там ею занимается. Они, эти веточки облепихи с узкими листиками и оранжевыми плодами на столе, на диване – по всем комнатам. Одним словом, там такой бардак…
 
-Ничего, - почти себе под нос произнес я. На этом мы расстались.

Я выходил со двора в некоторой растерянности. «И это все, - разнюнился тут я – Как же мало я получаю от Ольги, от встреч с ней!»  Поэтому не думаю, что я предал ее, когда целовался с Ниной на пляже, что помнил об этих пяти днях, можно сказать, восторга, и больше того, что желал встреч с ней.