Григорыч

                посвящается гениальному автору  http://proza.ru/2026/01/24/2231









           От любого маломальского смущения безобразные пунцовые пятна вмиг распускались на белесом, будто обесцвеченном аммиаком, лице Григория — с младых лет эти позорные кляксы стали верными спутниками его стеснительной робости и ребяческого стыда, ну а поводов для стеснения, стоит заметить, к совершеннолетию накопилось до неприличия много: тут тебе и доставшаяся по наследству патология, обозначенная в медкарте загадочным кодом «полиморфная дислалия», а на поверку — гадкая картавость, превращавшая разговор с Григорием Германовичем Гором в битву фонем и лотерею звуков; и несуразное сложение, вполне пригодное для комиксов про слендермена, и какая-то одичалая неряшливость во всем его портрете — эти вечно пузырящиеся засаленные штанцы со штрипками да притаившийся за верхней пуговицей запашок, который обволакивал Григория едким смрадным флером, едва он начинал ворочать своей длинной шеей и расстегивать ворот сорочки с темным кантом пота. Давным-давно дети во дворе не церемонясь прозвали его тухлой Сифой — зловонная кличка перебралась вслед за ним в школу, а затем и в художественное училище, куда Григорий поступил, как ему грезилось, благодаря недюженному таланту малевать в тетрадках пронзенные клинками черепа и окровавленные бошки, но, в действительности, заполучивший место на отделении декоративно-прикладного искусства лишь потому, что директор училища был неравнодушен к безразмерным телесам его матери — Инессы Карловны Гор...
           Года не прошло — с чего-то вдруг утихли страсти директора по разрывающему лиф шестому размеру груди Инессы, что тут же сказалось на судьбе Григория, мыкавшегося по бесконечным коридорам между мастерскими для живописи и забитой натюрмортной утварью кладовкой народных промыслов: он, как выяснилось еще на первом курсе, имел весьма сомнительный талант хорошо рисовать плохие картины, отчего и был выпровожден из стен училища, надолго оставив после себя в коридорах аромат подгнившего компоста.
           Инесса Карловна, впрочем, к тому времени сошлась с директором кафе при кинотеатре «Ударник» и, воспользовавшись ловушкой в своем низком декольте, пристроила Григория помощником художника-киноплакатиста.
           К вящему ужасу, художника звали Прохор, что в устах Григория скорее напоминало «по...уй», — они сошлись на Тохе, изобретя попутно ремесленный словарь со слогами попроще: спустя неделю Григорий весело мычал в плакатной, грунтуя фанеру под новые афиши и замывая кистью старые, катая огромные банки с гуашью и радуясь тому, что запах краски и Прошкиного самосада, которым тот чадил без устали, перекрывали его извечное амбре. Ну а вечерами, когда из своей душной клетушки в плакатную спускался киномеханик, для Григория наступали минуты первобытной, безудержной ажитации: пока его приятели давили ритуальный четверок, целомудренник Григорий скрывался в уборной в обнимку с увесистым бархатным альбомом механика Семена, забитым под завязку кадрами кинопленки, не ускользнувшими из под ока советской цензуры — вооружившись старой лупой, нескладный вонючий Гриша разглядывал, как кадр за кадром юная Стефания Сандрелли соблазняет Трентиньяна в «Конформисте», как обнажалась узкоглазая Тойя в «Легегде о динозавре» и как Мирей Дарк возится в паху Ришара...
           Согбенный в три дуги Григорий с дрожащей лупой пыхтел над альбомом и гулко охал от вожделения — он ублажал себя до коленного тремора и буквально сочился похотью, скрючившись в приспущенных брючках на бетонных педалях сортира.
           Вдруг в дверь постучали. Гриша едва не выронил альбом.
           — Так ты у нас, оказывается, писатель, сукин кот, — раздался из-за тонкой дощатой двери хмельной бас Семена, — мы тут уже полчаса над твоей повестью бьемся, писака...
           — Выползай из дрочильни, гений, — зычно добавил Прохор, — и руки вымой!

           Пунцовые пятна позора вмиг распустились на его сером вспотевшем лице — механик и плакатист нашли забытый на стенде дневник с неоконченной повестью Григория о гениальном художнике по имени Григорий...





           Из единственного не использованного по назначению в нужнике листа дневника Григория:


«Моим закадычным другом в Академии стал странноватый парень по имени Григорий, родом из Сибири. Высокий, неуклюжий, стеснительный, с длинными руками и ногами, он напоминал журавля, случайно забредшего в людное место. Его нельзя было назвать красивым: лишь большие глаза сверкали, как два чёрных агата. О родителях он никогда не рассказывал. Думаю, они были небогаты, возможно, простые ремесленники». ©
           Автор, вы про раскрытие образа героя и сопряженных с ним обстоятельств никогда не слышали? Чем именно Григорий был «странноватый»? И на почве чего вдруг стал «закадычным»? И не резковат ли переход от цвета его глаз на тему его же скрытности относительно семейки? Это ведь рассказ, а не ребус — зачем читателю додумывать и достаивать эту действительно «странноватую» схему?

«Григорий нравился мне своим дружелюбием и редкой сердечностью. В нём не чувствовалось ни зависти, ни лжи. Ему приходилось скрывать своё незавидное положение перед другими студентами. Он не допускал панибратства и со всеми держался на «вы», даже с теми, кого считал близкими». ©
           А где вообще контекстная связь в этих четырёх предложениях? Абзац выглядит примерно так: Мне всю жизнь нравится манная каша. Последний раз я ел ее в детском саду. Манка в Африке называется «фуфу». А как ее называют в Гренландии, я не знаю.
           Повторюсь, вы не раскрываете образ через детализацию, а лишь обозначаете некие модели поведения, за которыми вообще ничего нет, пустота.

«Как сейчас вижу: он идёт по двору Академии, длинноногий, чуть раскачиваясь, с большой старой сумкой, куда свалено всё подряд: краски, кисточки, карандаши, кусок вчерашней засохшей булки с изюмом. Иногда он наклонял голову набок и всматривался в прохожих, словно выбирая линию для будущего рисунка» ©
           Ну, во-первых, в сумку свалено не «все подряд», а именно то, что и должно быть в сумке студента художественной академии — «все подряд» выглядело бы так: краски, огнетушитель, галстук и калькулятор. А вот как оказалась недоеденная засохшая булка у человека, который, по вашему сюжету, пребывает в чудовищной нужде, весьма любопытно. Вернее, я знаю, как она там оказалась, но об этом ниже.
           Во-вторых, какую «линию» нужно высматривать художнику в лицах прохожих, склоня голову набок? Линию партии? Линии жизни? Линию подбородка? Но для подбородка не надо сворачивать шею, по-моему. Пустые слова ради слов.

           Кстати, слово «линия» звучит трижды в шести коротких телеграфных предложениях — многовато для мэтра, не находите?

«Григорий снимал небольшую комнатку у сварливой старухи, которая, впрочем, относилась к нему по-доброму. Когда деньги заканчивались, она подкармливала бедного студента хлебом и дешёвой колбасой, поила крепким чаем. Он смеялся и говорил, что этот чай спасает от всех болезней». ©
           Очередной абзац с повествованием в виде схемы «я обозначу, а ты сам там додумывай, читатель»: с чего вдруг сварливая старуха относилась к Григорию по-доброму? И, если «по-доброму», то почему только крепким чаем и дешёвой колбасой? И как крепкий чай спасает голодающего от всех болезней? Напротив, такой чай чрезвычайно опасен.

«Я понимал его. Прозябая в беспросветной нужде, Григорий выбрал самый короткий путь к успеху. Но в этой практичности не было холодного расчёта — лишь необходимость выжить и упрямое желание доказать себе, что он ещё способен идти своим путём» ©
           Простите, автор, а что может быть кроме холодного расчета в осознанном выборе самого короткого пути к успеху? Вообще-то это и есть прямое толкование «расчета», тут у вас снова логический ляп.

«Служащий посмотрел на него внимательно, без раздражения.
— Вот что, молодые люди. Уже поздно. Приходите завтра. Билеты покупать не нужно, я распоряжусь. А если хотите, — добавил он, обращаясь к Григорию, — можете делать зарисовки с этой картины. Или с любой другой» ©
           И вот уже в третий раз вопрошаю автора: да с какого перепугу какой-то служащий музея не только входит в положение каких-то левых студентов, но ещё и распоряжается доходами этого музея от продажи билетов? Кому он даст «распоряжение», особенно принимая во внимание, что у вас тут позапрошлый век, вроде бы? Меценату, организовавшему выставку?

           Просто поведенческие ходули из абзаца в абзац, не промотивирован ни один сюжетных ход, не раскрыта ни одна черта характера, просто набор-конструктор без главных деталей и с такими же ляпами, как на сгенерированной нейросетью картинке к рассказу.
           Причина? Причина очевидна: этот текст примитивен и пуст потому, что собран ровно тем же способом, что и картинка над ним...