5. Павел Суровой Смех над бездной

Глава V: Призрачный флот и шепот камыша

 Дмитрий стоял на носу флагманской чайки, вглядываясь в предрассветную муть Лимана. Позади него, едва слышно покачиваясь на волне, замерла армада — тридцать дубовых «лебедей», полных вооруженных до зубов казаков. На горизонте, там, где Днепр впадал в Черное море, высились башни турецких крепостей и рыскали дозоры крымского хана. Обойти их незамеченным было невозможно. Любая птица, поднявшаяся с камышей, любой всплеск весла мог выдать их, и тогда — град каленых стрел и грохот береговых пушек.

 Но рядом с Байдой, на самом краю борта, застыли трое характерников.
Магия тумана
Старший из них, седой как лунь казак по прозвищу Гриць Буря, медленно поднял руки к небу. Его пальцы, узловатые и черные от пороха, начали плести в воздухе невидимые узоры.

— Не глядите на солнце, очи ястребиные, глядите в морок, — зашептал он, и голос его слился с шелестом речной волны. — Одень, Днепр-батюшка, своих сынов в ризы дымные. Пусть глаз вражий видит корягу, а не челн, пусть слышит вздох выпи, а не скрип уключины.

 И тут произошло то, о чем потом будут слагать думы слепые кобзари.
Из плавневых низин, из сонных ериков пополз густой, белесый туман. Он не был обычным — он был тяжелым, холодным и живым. Он окутал чайки плотным коконом, стирая границы между водой и небом. Байда протянул руку, но не увидел своих пальцев — только молочную пустоту.

— Вперед, — скомандовал характерник. — Теперь мы тени.
Сквозь игольное ушко
Чайки двинулись. Весла были обмотаны конским волосом и тряпицами, чтобы ни один всплеск не нарушил тишины. Казаки сидели неподвижно, затаив дыхание.
Они проходили под самыми стенами крепости Очаков. Байда видел сквозь разрывы магического тумана огни турецких костров на валах. Он слышал перекличку часовых на непонятном, гортанном языке, слышал смех янычар, доносившийся с берега.
 Казалось, протяни руку — и коснешься камня вражьей твердыни.
Один из молодых казаков, не выдержав напряжения, схватился за мушкет. Характерник, стоявший за его спиной, лишь коснулся плеча парня, и тот мгновенно обмяк, погрузившись в странный, стоячий сон.

— Тихо... — пронеслось по рядам, хотя никто не разомкнул губ. Это была «немая речь», которой владели только посвященные.
Обет безмолвия
Когда последняя чайка миновала грозные кордоны и вышла на оперативный простор открытого моря, туман начал рассеиваться. Солнце, багровое и огромное, ударило в глаза. Перед казаками открылась бескрайняя синь Понта Эвксинского — «Черного моря», которое турки считали своим внутренним озером.
Байда обернулся. Очаков остался позади, окутанный всё тем же странным облаком, которое теперь медленно таяло. Турки на стенах протирали глаза, не понимая, откуда на чистой воде вдруг взялись эти стремительные тени, летящие под парусами прямо на юг.

 Гриць Буря тяжело опустился на палубу. Его лицо посерело от изнеможения — такая магия требовала дани кровью и силой.
— Мы провели тебя, княже, — прохрипел он, вытирая пот со лба. — Дальше — твой булат и твоя правда. Татарские кордоны ослепли, но море не обманешь. Оно честное. Оно любит смелых, но берет плату жизнями.

 Дмитрий выхватил саблю и поднял её над головой. Лезвие вспыхнуло на солнце, как молния. — Слышите, хлопцы?! — крикнул он, и голос его, наконец, зазвучал во всю мощь, свободный от чар безмолвия. — Море открыто! Путь на Стамбул свободен! Кто хочет увидеть, как горит султанский флот — налегай на весла!

 Рокот тысяч голосов отозвался эхом, пугая чаек. Войско Байды, невидимое и грозное, неслось навстречу судьбе.5.