Бесконечный океан добра и зла. Л. Толстой, 1857 г

      На прошедшем 8 апреля философском семинаре Артем Александрович Кротов поставил вопрос о влиянии Франции эпохи Наполеона III и политики императора на формирование воззрений Толстого, в частности – его отрицательного отношения к идее прогресса.
      Во время первого заграничного путешествия, пребывания во Франции и затем в Швейцарии, в жизни Толстого действительно произошли очень важные события, повлиявшие на его взгляды, отношение к миру и человеку. Они (эпизоды со смертной казнью и тирольским певцом) могут показаться незначительными, обыденными, но Толстого они привели к громадной важности философским обобщениям, рассуждениям о мире, человеке, прогрессе, цивилизации, любви, ненависти и объединяющем всех начале.
      Многое у Толстого того периода трудно понять. Например, известную фразу из письма Боткину, написанную после смертной казни: "Наглое, дерзкое желание исполнять справедливость, закон Бога. Справедливость, которая решается адвокатами, которые каждый, основываясь на чести, религии и правде, говорят противоположное <...> Закон человеческой — вздор! Правда, что государство есть заговор не только для эксплуатаций, но главное для развращения граждан. <...>  все-таки государства существуют и еще в таком несовершенном виде. — И из этого порядка в социализм перейти они не могут.<...> Я понимаю законы нравственные, законы морали и религии, необязательные ни для кого, ведущие вперед и обещающие гармоническую будущность, я чувствую законы искусства, дающие счастие всегда; но политические законы для меня такая ужасная ложь, что я не вижу в них ни лучшего, ни худшего. Это я почувствовал, понял и сознал нынче. <...> тоже будут убивать на-днях, но уже верно с нынешнего дня я не только никогда не пойду смотреть этого, никогда не буду служить нигде никакому правительству". "Не пойду смотреть" – это понятно, но почему же не служить правительству – никогда, нигде и никакому? Ведь не мог же Толстой, будучи туристом во Франции, желать служить французскому правительству?
      Дело в том, что в те годы он, как, вероятно, и многие русские в Европе, воспринимал европейские страны как более передовые, считал их социальную структуру, политику более совершенной. Он верил тогда в прогресс и улучшение общественных форм, в то, что путем политическим можно улучшить жизнь людей. И именно тогда на горизонте размышлений Толстого, разочаровавшегося в европейской цивилизации, появляется новый идеал, не связанный с общественными отношениями. Бесформенное стремление к благу в то время и приводило к вопросу о том, а может ли это благо быть связано с общественно-политической сферой? И если цивилизация приводит к раздорам, разъединению людей, к отсутствию сочувствия по отношению к человеку, к всеобщей отчужденности, то нужна ли такая цивилизация? Может, идеал лежит совсем в иной плоскости? Именно к этому приводят казавшиеся многим странными размышления в "Люцерне": "Неужели распространение разумной, себялюбивой ассоциации людей, которую называют цивилизацией, уничтожает и противоречит потребности инстинктивной и любовной ассоциации?"
      Опыт пребывания во Франции и Швейцарии действительно подталкивал Толстого, пробуждая его мысль и сомнения, к поиску иных ответов на главные вопросы человеческого существования. И ответы эти лежали отнюдь не в общественно-политической сфере.
      После бегства из Парижа, проехавшись по железной дороге, Толстой пересел в дилижанс и ехал на верхней площадке. Вот цитата из письма Тургеневу: "Вчера вечером, в 8 часов, когда я после поганой железной дороги пересел в дилижанс на открытое место и увидал дорогу, лунную ночь, все эти звуки и духи дорожные, всю мою тоску и болезнь как рукой сняло или, скорей, превратило в эту тихую, трогательную радость, которую вы знаете". Об этой "радости" Толстой тогда же написал важные слова в дневнике: "Скучно в железной дороге. Но зато, пересев в Дилижанс ночью, полная луна, на банкете. Все выскочило, залило любовью и радостью. В первый раз после долгого времени, искренно опять благодарил Бога за то, что живу". Лунная ночь у Толстого часто сопровождалась чем-то важным, значительным. Вот, например, написанный много позже фрагмент "Воскресения", где толстовский альтер эго Нехлюдов именно в лунную ночь ощущает и осознает что-то несомненно-важное, особенное: "Он молился, просил Бога помочь ему, вселиться в него и очистить его, а между тем то, о чем он просил, уже совершилось. Бог, живший в нем, проснулся в его сознании. Он почувствовал себя Им и потому почувствовал не только свободу, бодрость и радость жизни, но почувствовал всё могущество добра.<...> Окно было в сад. Была лунная тихая, свежая ночь, по улице прогремели колеса, и потом всё затихло. Прямо под окном виднелась тень сучьев оголенного высокого тополя, всеми своими развилинами отчетливо лежащая на песке расчищенной площадки. Налево была крыша сарая, казавшаяся белой под ярким светом луны. Впереди переплетались сучья деревьев, из-за которых виднелась черная тень забора. Нехлюдов смотрел на освещенный луной сад и крышу и на тень тополя и вдыхал живительный свежий воздух.  «Как хорошо! Как хорошо, Боже мой, как хорошо!» говорил он про то, что было в его душе".
      Если вернуться к 1857 году, то из событий той весны обращает на себя внимание и еще один любопытный факт: два Евангелия, которые с разницей в несколько дней попались на глаза Толстому. Одно – во время казни в Париже. Вот фрагмент из дневника: "Больной встал в 7 час. и поехал смотреть экзекуцию. Толстая, белая, здоровая шея и грудь. Целовал евангелие и потом — смерть, что за бессмыслица!"
      А другое Евангелие Библейское общество подложило в номер женевской гостиницы Толстого. Вот фрагмент из письма Тургеневу: "...приехав в Женеву, не застал Толстых, а целый вечер сидел один в нумере, смотрел на лунную ночь, на озеро, потом машинально открыл книгу, и эта книга Евангелие, которое здесь кладут во все номера Soci;t; Biblique. Ну и я чувствую, что я ужасно счастлив до слез, и с радостью чувствую, что в таком расположении беспрестанно думаю о вас и желаю вам такого же, еще лучшего счастья".
      Если мы вспомним роман "Воскресение", то убедимся, что те же, условно говоря, "два Евангелия" там тоже фигурируют. Одно связано с властью, цивилизацией, судом, системой наказания. Например, это сцена присяги с Евангелием в суде. Другое Евангелие – то, которое читает Нехлюдов в финале романа в номере гостиницы (так же, как и сам Толстой в 1857 году), находя там ответы на волновавшие вопросы. Одно Евангелие – символ власти, наказания, мучения людей, лишения их жизни. Другое – символ воскресения человека, духовного преображения (как в лунную ночь), надежд на новую и лучшую жизнь.
      Толстой тогда шел по пути осознания и осмысления того "бесконечного океана добра и зла", который сопровождал и сопровождает человечество всегда, во все века существования. Что же до Наполеона III, до политических реалий времен Второй империи, разоблаченных заговоров, борьбы за власть и перманентного насилия, то это всего лишь событийная шелуха, общественный, политический фон, сопровождающий те поистине значительные, важные движения души человека, которые Толстой так ярко переживал сам и так психологически верно отображал в своих сочинениях.

https://tolstoymuseum.ru/news/2026/04/11/84216/