7. Павел Суровой Смех над бездной

 Глава VII: Берега древней Иверии

 После кровавой сечи на Понте, когда палубы захваченных каторг были отмыты от турецкой крови, Байда созвал старшин. Казаки, опьяненные первой победой, рвались к Стамбулу, но Дмитрий смотрел на сотни изможденных людей, чьи спины были превращены в кровавое месиво турецкими плетями. Это были братья во Христе — греки, грузины, армяне, волохи, годами не видевшие солнца за веслами каторг.

— Не гоже нам идти на святое дело, неся на корме чужое страдание, — твердо сказал Байда, глядя на юг. — Сначала вернем долг небу. Повернем к Колхиде! Там, под сенью древних гор, наши братья обретут волю.
Встреча у золотых берегов

 Флот Байды, ведя за собой отбитые каторги, подошел к берегам Мегрелии, где вековые платаны склонялись к самой воде, а за ними в облаках тонули снежные пики Кавказа. На берегу уже выстроилось войско — в чехах, отороченных мехом, с длинными кремневыми ружьями. Это был сам царь Леван, правитель этих земель, суровый воин с глазами горного орла, чей род вел начало от библейских царей.

 Когда чайки ткнулись в золотистый песок, Байда первым сошел на берег. Он не прятал саблю, но и не обнажал её. За ним вели освобожденных пленников.
Увидев своих соплеменников, которых считали давно погибшими в турецком рабстве, грузинское войско замерло в священном трепете. Царь Леван сделал шаг вперед, и его тяжелый взгляд встретился со стальным взором князя Дмитрия.

 — Кто ты, рыцарь, что привел мертвых в их родные дома? — голос царя был подобен грому, перекатывающемуся в ущельях.
— Я — Дмитрий Вишневецкий, — ответил Байда, и ветер трепал его чуб. — И я привел тебе не рабов, а свободных людей. Мы вырвали их из чрева дьявола, и теперь отдаем под твою руку. Ибо сказано: нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

Братание: Союз Креста и Булата

 Царь Леван, пораженный величием духа пришельца с берегов Днепра, снял свой драгоценный пояс, украшенный чеканным серебром, и протянул его Байде.
— В моих жилах течет кровь царей, а в твоих — кровь героев, князь Дмитрий. Отныне ты мой брат по духу и по вере.

 На берегу, под открытым небом, был накрыт пир, равного которому не видели эти горы. Лилось терпкое вино из квеври, жарились на кострах туши туров, а седые ашуги запели песни о доблести. Байда и Леван сидели рядом, два титана христианского мира, окруженные казаками и горцами.

 Там, в свете костров, произошел обряд братания. Они надрезали запястья и смешали каплю крови в золотой чаше с вином. Каждый отпил глоток, скрепляя союз, который был крепче любого пергамента.

— Слушай меня, брат мой Дмитрий, — прошептал Леван, когда звезды высыпали над вершинами. — Путь твой страшен. Стамбул — это логово змеи. Но знай: если тебе станет невмоготу, если турецкий вал прижмет тебя к морю, мои берега всегда примут твои чайки. Мои воины встанут за твоей спиной.

 Отплытие: В пасть льва

 Прощание было коротким, как молитва перед боем. Освобожденные пленники на коленях провожали казацкие чайки, вознося хвалу «Светлому рыцарю Дмитрию». Царь Леван подарил Байде двенадцать лучших горских коней, которых погрузили на большие чайки, и старинный клинок из дамасской стали, способный рассечь летящий шелк.
Флот Байды уходил в предрассветный туман, но теперь это была не просто военная сила. Это было Христово воинство, освященное благословением древней Иверии.
Байда стоял на корме, глядя, как удаляются берега Колхиды. В его сердце теперь жила не только ярость, но и покой человека, исполнившего долг. Он знал: теперь его путь лежит прямо к Босфору, в самое сердце Османской империи.

— На Стамбул! — скомандовал он, и тысячи весел одновременно ударили в воду, вспенивая волну.

 Там, за горизонтом, в золотой клетке ждала Анна. И теперь между ней и Байдой не осталось ничего, кроме самой Судьбы.