8. Павел Суровой Смех над бездной

Глава VIII: Золотая клетка и Белая роза

 Стамбул дышал жаром и роскошью. Топкапы, дворец «Пушечных ворот», возвышался над Босфором как неприступный утес, окутанный ароматами жасмина и специй. Но в покоях гарема, где за резными решетками-мушараби томились сотни красавиц со всего мира, воздух казался застывшим, как застывает кровь в ожидании удара.

 Султан Сулейман Кануни, Великолепный, сидел на террасе, глядя на пролив. Год назад один грек-торговец, вхожий в лучшие дома Речи Посполитой, за чашей вина поведал ему о «Белой розе Волыни» — девушке, чья красота затмевает сияние звезд, а ум равен мудрости визирей. Султан, пресыщенный легкими победами, тогда лишь загадочно улыбнулся. Ему не нужна была просто плоть. Он, поэт и философ, искал душу, которую стоило бы покорить.
По его тайному приказу Селим-паша готовил этот налет месяцами. И вот она здесь. В гареме её называли «Ак Гюль» (Ak G;l) — Белая Роза.

Покои Валиде-султан

 В глубине гарема, в залах, облицованных изникскими изразцами, царила Хафса-султан, мать падишаха. Она была воплощением османской стати: сухая, величественная, с глазами, видевшими взлеты и падения династий. Рядом с ней, на низком диване, сидела та, чье имя заставляло трепетать всю Европу — Хюррем, легендарная Роксолана.

 Анна-Мария стояла перед ними. На ней было платье из тяжелой бирюзовой парчи, подаренное султаном, но она носила его так, словно это были доспехи. Её лицо, бледное и чистое, не выражало ни страха, ни покорности.
— Она слишком тиха, — голос Хюррем был подобен звону тонкой струны. — В этой тишине я слышу гром, Валиде. Она не плачет, не просит пощады. Она ждет.
Валиде медленно перебирала янтарные четки. — Султан запретил касаться её волос. Он ждет, когда Ак Гюль сама придет в его покои. Он хочет увидеть, как гордость превращается в преданность.

Диалог двух роз

 Валиде кивнула рабыням, и те вышли, оставив Анну наедине с Хюррем. Роксолана поднялась, её рыжие волосы вспыхнули в свете ламп. Она подошла к Анне почти вплотную, вдыхая аромат её духов.
— Ты думаешь, твой рыцарь придет за тобой? — прошептала Хюррем по-славянски, и этот родной звук ударил Анну сильнее, чем окова. — Я тоже ждала. Долго ждала. Но Днепр далеко, а Босфор глубокий. Здесь нет места для грез, Белая Роза. Здесь есть только власть или смерть.

 Анна подняла глаза. В их сапфировой глубине не было отчаяния. — Вы называете меня розой, госпожа. Но у розы есть шипы. И мой шип — это память. Вы забыли вкус днепровской воды, а я пью её каждую ночь в своих снах. Мой рыцарь не просто придет. Он уже идет. Вы слышите, как стонет море? Это стонут ваши каторги под его веслами.

 Хюррем прищурилась. Вести о «Хортицком Льве», разгромившем караван у берегов Колхиды, уже достигли дворца, хотя о них запрещено было говорить вслух.
— Твой Байда дерзок, — усмехнулась Хюррем. — Но султан Сулейман — это солнце. Кто может сражаться с солнцем, не ослепнув? Тебя готовят к хальвету. Падишах прислал тебе дар — перстень с изумрудом. Если ты наденешь его, ты признаешь его волю.

Обет Анны

 Анна посмотрела на золотое блюдо, где на шелковой подушке сиял изумруд размером с голубиное яйцо. Она вспомнила рубин, который надел ей на палец Байда в Луцке.
 Тот рубин был кровью и верностью. Этот изумруд был холодом и пленом.
— Передайте падишаху, — голос Анны звучал ровно и чисто, — что Белая Роза цветет только на воле. В неволе она лишь сохнет, чтобы однажды стать пеплом, который засорит глаза его врагам. Я не надену этот камень, пока мои руки не коснутся рук моего мужа.

 Хюррем отпрянула. Такого дерзкого ответа не слышали в этих стенах со времен самой Роксоланы в её первые дни.
— Ты безумна, — прошептала Хюррем, и в её голосе внезапно проскользнула тень... восхищения? Или зависти к той, кто еще не разучился любить без оглядки на трон? — Султан не привык ждать. Его терпение — это шелковая нить. Когда она порвется, она превратится в удавку.

 — Пусть так, — ответила Анна. — Но до этого дня я буду смотреть на море. И я увижу его паруса.

 В ту ночь султан Сулейман долго не мог уснуть. Ему доложили об ответе пленницы. Он не разгневался. Напротив, в его глазах вспыхнул азарт охотника, встретившего достойную добычу. — Ак Гюль... — прошептал он, глядя на темные воды Золотого Рога. — Посмотрим, что сильнее: твоя память или моё величие.

 А далеко на горизонте, там, где море сливалось с небом, в ту ночь вспыхнула зарница. Но это была не гроза. Это горели огни на чайках Байды, который с каждым ударом весла становился ближе.