Шмяк и Тайна Новогодней Гирлянды

Книга вторая

Глава 1. Ёлка без огоньков

За окном падал снег. Большими хлопьями, медленно-медленно, словно кто-то сверху тряс огромную пуховую подушку. И тихонько шуршал: ш-ш-ш...

До Нового года оставалось два дня.

— Мама, когда будем ёлку наряжать? — спросил Митя.

— Прямо сейчас! — ответила мама и достала из шкафа большую коробку. Коробка пахла прошлым Новым годом: мандаринами, мишурой и чуть-чуть ёлочными иголками.

— А папа где? — спросила Мила.

— Папа на работе, — ответила мама. — В больнице. Там заболел мальчик, и папа нужен был ему.

— А если бы я заболел? — спросил Митя тихо-тихо, чтобы мама не заметила, как дрожит его голос.

Мама присела рядом. Обняла. И сказала так просто и твёрдо, как говорят только про самое важное:

— Тогда папа бы тоже приехал. Даже ночью. Даже в метель. Даже если бы все дороги замело.

Митя кивнул. Ему стало тепло внутри, как от горячего какао.

Мила уже надела шапку с помпоном, хотя дома было тепло. Просто ей нравился помпон. Она крутила головой, и помпон летал из стороны в сторону: вж-вж-вж!

Мама открыла коробку. Там лежали старые игрушки: блестящие шары, золотые шишки, стеклянные сосульки и... гирлянда.

— Ой, — сказал Митя. — А она работает?

— Сейчас проверим, — сказала мама и воткнула гирлянду в розетку.

Ничего не произошло.

Мама повернула лампочку. Потом другую. Потом потрясла провод — др-р-р.

— Странно, — сказала она. — В прошлом году всё горело.

— Может, лампочки перегорели? — спросил Митя.

— На вид все целые, — сказала мама, покрутив гирлянду. — Но свет не зажигается. Странно.

Митя вздохнул. Мила надула губы. Ёлка стояла в углу зелёная и пушистая, но без огоньков она казалась грустной. Даже запах у неё стал не праздничный, а просто лесной.

— Без гирлянды не праздник, — прошептал Митя.

В этот момент на его плече зашевелился Шмяк.

Он вылез из кармана Митиной куртки (там у него было тёплое гнездо из старого шарфа) и посмотрел на гирлянду своей большой чёрной пуговицей-глазом. А маленькая пуговица-нос при этом смешно сморщилась.

— Шмяк? — спросил он.

— Да, не работает, — сказал Митя.

Шмяк спрыгнул на пол, подкатился к гирлянде и потрогал её синей перчаткой. Провод был холодный и мёртвый.

Потом Шмяк прикрыл свою большую пуговицу-глаз и замер. Он слушал. Так слушают, когда хотят услышать что-то очень тихое.

— Что он делает? — спросила Мила.

— Слушает, — сказал Митя.

Шмяк открыл пуговицу и прошелестел:

— Пш-ш-ш... огоньки ушли...

— Как ушли? — удивилась Мила. — У лампочек нет ног.

— Дзынь, — сказал Шмяк. — Пш-ш-ш... в Закуток.

Митя переглянулся с Милой. Они не были в Закутке с той самой полосатой субботы. Бормотун теперь жил за батареей и иногда вылезал поиграть. Но чтобы огоньки ушли...

— Надо их вернуть, — твёрдо сказал Митя.

— А мама? — спросила Мила.

Мама ушла на кухню — она решила позвонить папе и посоветоваться, что делать с гирляндой.

— Быстро, — сказал Митя. — Пока она не вернулась.

Шмяк вытянул нитку. Светлую, как лунный луч. Она повела их не к стене, а под ковёр. Под ковром, у самого плинтуса, теперь была маленькая дверца, которую они не замечали раньше. Дверца была круглая, с пуговицей вместо ручки.

— Дзынь! — сказал Шмяк и толкнул дверцу перчаткой.

Дверца открылась с тихим скрип-скрип.

Оттуда пахнуло... снегом? Но в Закутке никогда не было снега. Только пыль и старые сухари. А тут — холодный, свежий запах, как из морозилки, если открыть её и зажмуриться.

Митя заглянул внутрь и ахнул.


Глава 2. Закуток в снегу

За дверцей был Закуток. Но совсем не такой, как прежде.

Вместо тёплого полумрака — белый свет. Вместо земляного пола — мягкие сугробы из... ваты? Да, точно. Старая ёлочная вата, которая выпала из коробки много лет назад, теперь лежала повсюду. Она хрустела под ногами: хрум-хрум-хрум.

— Холодно, — сказала Мила и поёжилась. Она прижалась к Мите.

Шмяк скатился в сугроб и чихнул: апчхи!

— Будь здоров, — сказал Митя.

— Шмяк, — грустно ответил Шмяк. Ему тоже не нравился холод.

Они пошли вперёд. Вокруг висели сосульки из старого ёлочного дождика. Они звенели при каждом шаге: динь-динь-динь.

Пуговица-путешественница сидела на сугробе и дрожала. Её пластмассовые ножки стучали: ток-ток-ток.

— З-з-здесь кто-то х-х-ходит, — сказала она, стуча ножками. — И забирает т-т-тёплые огоньки.

— Какие огоньки? — спросил Митя.

— Огоньки из вашей гирлянды, — прошептала пуговица. — Я видела. Маленькие светящиеся шарики. Они улетели в ту сторону.

Она показала ножкой в глубь Закутка. Там, в темноте, что-то слабо мерцало.

Дети пошли дальше. Шмяк катился впереди, оставляя в вате след — тонкую бороздку.

Вдруг они услышали странный звук.

Шур-шур. Шур-шур-шур.

— Кто там? — спросил Митя громко.

Звук затих. Потом послышался снова, но уже ближе. И ещё ближе.

Из-за горы ваты выглянуло маленькое существо.

Оно было размером с Милину ладошку. Бело-голубое, пушистое, с длинным хвостом из ёлочного дождя. Глаза — как две снежинки: блестящие и немножко грустные. В лапках оно держало... светящийся шарик. Тёплый, жёлтый. От него исходило маленькое, но настоящее тепло.

— Это же огонёк из гирлянды! — закричала Мила.

Существо испугалось, пискнуло «Шур-шур!» и попыталось убежать, но споткнулось о вату и упало. Светящийся шарик покатился в сторону.

Шмяк подкатился к существу, помог ему встать и протянул перчатку.

— Не бойся, — сказал Митя. — Мы не обидим.

Существо посмотрело на Митю. В его глазах не было злости. Только испуг.

— Шур, — прошептало оно. — Я Шуршун. Снежный Шуршун. Я не ворую. Я... спасаю.

— Спасаешь? — удивился Митя.

Шуршун кивнул и показал лапкой в сторону. Там, за куском старой ваты, лежала игрушка. Стеклянная. Когда-то она была красивой — серебристой и блестящей. Но теперь у неё был отколот носик, и она вся трескалась. По её бокам бежали тонкие белые линии — как морщинки у очень старой бабушки.

— Это Сосулька, — сказал Шуршун. — Моя подруга. Она старая. Если не согревать её тёплыми огоньками, она замёрзнет и разобьётся на кусочки. А других огоньков у меня нет.

Шуршун задрожал мелко-мелко, как ёлочный дождик на сквозняке.

— Я не хотел портить вам праздник. Просто Сосулька совсем одна. И я боялся просить.

Митя посмотрел на Сосульку. Она была такая хрупкая и печальная. Её стеклянное сердечко едва билось: динь... динь...

— А почему ты не попросил? — спросила Мила. — Мы бы поделились огоньками.

— Я не знал, что вы добрые, — тихо сказал Шуршун. Очень тихо. Так тихо, как падает снег на безлюдную улицу. — Я думал, все люди сердитые и только кричат: «Кто украл свет?»

— Мы не кричим, — сказал Митя. — Мы помогаем.

Шмяк потрогал Шуршуна перчаткой и сказал:

— Шмяк-шмяк. Дзынь.

— Он говорит: «Не плачь, мы что-нибудь придумаем», — перевела Мила.

И тут из-за батареи (которая стояла здесь, в Закутке, и была той же самой, что и в комнате, только с другой стороны) выглянул Бормотун.

Он был полосатый, сонный и очень сердитый.

— Бр-бр-бр, — сказал он. — Чего шумите? Я спал. А это что за белый пушистик?

— Это Шуршун, — объяснил Митя. — Ему нужно согреть Сосульку. А огоньки наши.

— Бр-р-р, — Бормотун потрогал Сосульку лапой и покачал головой. — Старая. Холодная. Ничего не поделаешь. Я много их видел.

— Но есть же пуговичный клей? — спросил Митя. — Ты про него рассказывал.

— Клей? — Бормотун чихнул. — Бр-р-р-апчхи! Клей от трещин не помогает. Трещина — это дыра, через которую уходит тепло. Клей её залепит, но тепло не вернёшь. Сосулька всё равно замёрзнет. Только не сразу, а медленно. Это ещё хуже.

Он зевнул, почесал пузико и добавил:

— Если хотите её спасти — ищите Стеклянный Ручей. Говорят, он течёт в глубине Закутка. Вода там живая. Затягивает любые трещины. Но ручей замёрз много лет назад. И никто не знает, как его растопить. Так что… не моя забота. Я спать.

И Бормотун скрылся за батареей.

— Он даже не попрощался, — обиделась Мила.

— Зато сказал про Ручей, — заметил Митя. — Шуршун, ты слышал когда-нибудь о Стеклянном Ручье?

Шуршун закивал так сильно, что его хвост из дождика разлетелся веером.

— Слышал! Но думал, это сказка. Там, говорят, вода пахнет ёлкой и мандаринами. И она лечит старые игрушки. Но ручей спрятан глубоко. И он правда замёрз. Очень давно.

— Тогда пошли, — сказал Митя. — У нас есть огоньки. Может быть, ими можно растопить лёд?

Мила посмотрела на ватный мешочек, который светился у Мити в кармане.

— Но это же огоньки для нашей гирлянды, — тихо сказала она. — Если мы их потратим…

— Сначала спасём Сосульку, — твёрдо ответил Митя. — А огоньки… что-нибудь придумаем.

Шмяк одобрительно подпрыгнул: «Дзынь!»

Они пошли вперёд — в самую глубину Закутка, куда не заглядывали даже пылинки.


Глава 3. Стеклянный Ручей

Закуток становился всё темнее и холоднее. Вместо мягких ватных сугробов под ногами хрустел замёрзший ёлочный дождь. С потолка свисали сосульки — длинные, острые, похожие на стеклянные клыки.

— Я боюсь, — прошептала Мила и взяла Митю за руку.

— Держись, — сказал Митя. — Мы почти пришли.

Шуршун бежал впереди, и его пушистое тельце слабо светилось в темноте. Хвост-дождик волочился по льду и звенел: дзынь-дзынь-дзынь.

— Смотрите! — вдруг крикнул он.

Впереди, за горой старых ёлочных шаров, мерцал бледно-голубой свет. Он был холодный, не такой, как у гирляндных огоньков, — лунный, прозрачный, тихий.

Стеклянный Ручей.

Он лежал перед ними — широкий, плоский, как зеркало. Когда-то он, наверное, журчал и переливался. Но теперь он превратился в лёд. Толстый, мутный, с пузырьками воздуха внутри. А подо льдом, еле заметно, шевелилась вода. Живая. Тёплая. Но она не могла вырваться.

— Лёд не пропускает тепло, — сказал Митя, трогая поверхность пальцем. Поверхность была скользкой и обжигающе холодной. — Нужно его растопить.

Он достал ватный мешочек с огоньками. Мешочек тёплый, мягкий, гудит от света.

— Положи один на лёд, — предложила Мила.

Митя достал маленький жёлтый шарик. Огонёк затрепетал на ладони, как живой. Митя опустил его на лёд.

Огонёк замерцал, нагрел ледяную корку — и погас. Лёд даже не треснул.

— Ещё, — сказал Шуршун.

Пять огоньков. Десять. Половина мешочка.

Лёд стал мокрым, пошли тонкие трещинки, но этого было мало — он не таял. Огоньки один за другим исчезали, оставляя после себя только маленькие тёплые лужицы, которые тут же замерзали снова.

— Не хватает, — прошептал Митя. — Наверное, нужно всё.

Мила посмотрела на него. Её губы дрожали — то ли от холода, то ли от страха.

— Если мы отдадим все огоньки, дома гирлянда не зажжётся совсем. Ёлка будет тёмной.

— А если не отдадим, Сосулька разобьётся навсегда, — сказал Митя. Он посмотрел на Сосульку, которую Шуршун держал в лапках. Она почти не звенела. Только один раз тихо-тихо: динь…

Митя вспомнил мамины слова: «Даже ночью. Даже в метель. Даже если бы все дороги замело». Он закрыл глаза и вытряхнул весь мешочек до дна.

Все маленькие солнца упали на лёд.

На секунду стало темно. А потом лёд вздохнул. Громко, как живой. Лопнул посередине, и оттуда хлынула тёплая, пахнущая мандаринами и старой ёлкой вода.

— Скорее! — крикнул Митя.

Шуршун опустил Сосульку прямо в струю. Вода обняла её, закружила, и все трещины на стеклянном тельце засветились золотым — и исчезли. Одна за другой. Носик, который висел на ниточке, прирос обратно. Бока стали гладкими и блестящими.

Сосулька открыла глаза — крошечные, как бисеринки — и звонко засмеялась:

— Динь-динь-динь! Я цела! Спасибо!

Шуршун заплакал от счастья. Шмяк подпрыгнул и радостно закрутился рядом с Милой.

А потом вода в Ручье забурлила, закрутилась воронкой — и на поверхность выплыли огоньки. Не те, что Митя отдал, а другие. Старые, потускневшие. Но живые.

— Это те огоньки, что замёрзли здесь много лет назад, — прошептал Шуршун. — Ручей их сохранил. Он отдаёт их вам за то, что вы его растопили.

Огоньков было ровно столько же, сколько отдал Митя. И даже на два больше. Они сами сложились в ватный мешочек, засветились ярко-ярко, загудели от радости.

— Чудо, — сказала Мила. — Настоящее новогоднее чудо.

— Пойдёмте домой, — сказал Митя. — Нас ждёт ёлка.


Глава 4. Новогоднее чудо

Мама всё ещё была на кухне. Она накрывала на стол

— Быстро! — сказал Митя.

Он высыпал огоньки из ватного мешочка прямо в гирлянду. Огоньки сами нашли свои лампочки. Одна за другой они засветились: жёлтые, красные, зелёные, синие. И даже одна розовая, которой раньше не было.

Гирлянда замигала. Тёплым, живым, настоящим светом.

— Ой! — сказала Мила. — Работает!

В этот момент из-под ковра вылез Шуршун, а за ним — Сосулька. Она шла осторожно, боясь упасть, но её носик держался крепко.

— Динь-динь, — сказала Сосулька. — Красиво.

— Шур-шур, — согласился Шуршун. Он оглядел комнату и восхищённо замер.

Из-за батареи выполз Бормотун. Он был полосатый и сонный, но улыбался во весь рот.

Мама вошла в комнату — и замерла на пороге.

— Гирлянда... горит? — спросила она.

— Сама зажглась! — сказал Митя. Он старался говорить правду, но так, чтобы мама не испугалась.

Мама посмотрела на гирлянду. Потом на детей. Потом на ковёр, где ещё виднелась маленькая ватная пушинка.

— Чудо, — сказала мама. — Наверное, новогоднее волшебство.

И она чуть-чуть подмигнула. Только самую капельку. Митя и Мила переглянулись. Мама всё поняла. Как и в прошлый раз.

Она не увидела Шуршуна и Сосульку — они быстро спрятались за ёлку.

— Давайте наряжать ёлку! — сказала мама.

Они повесили шары, шишки, старые сосульки. А новую, приклеенную Сосульку, на самую красивую ветку повесил Шуршун. Он забрался на ёлку, аккуратно пристроил подружку, а сам уселся рядом, обвив ветку своим пушистым хвостом.

— Шур-шур, — сказал он. — Теперь мы тут.

Потом мама принесла мандарины и печенье. От мандаринов по всей комнате разлился солнечный запах.

— А можно мы будем водить хоровод? — спросила Мила.

— Конечно, — сказала мама.

Все встали в круг. Митя, Мила, мама. Шмяк сидел на плече у Мити. Бормотун выглядывал из-за батареи и притопывал лапкой. А на ёлке тихонько шуршал Шуршун и звенела Сосулька.

— Раз, два, три — ёлочка, гори! — сказал Митя.

Гирлянда вспыхнула ярче. Все засмеялись.

А потом Бормотун попробовал мандарин. Он взял дольку, понюхал, лизнул кончиком языка...

— Бр-р-р! Кисло! — закричал он и запрыгал по комнате, размахивая лапками. — Бр-р-р-кислятина! Спасите-спасите! Я таю от кислоты!

Мила смеялась так, что упала на ковёр. Митя тоже смеялся. Даже мама, не понимая почему, засмеялась — потому что дети смеялись, а это всегда заразительно.

— Бормотун кислый мандарин съел! — прошептал Митя маме на ухо.

Мама ничего не поняла про Бормотуна, но улыбнулась и сказала:

— Новый год — время чудес. Даже мандарины могут быть волшебными.

Шмяк сидел на ёлке, на самой верхушке, и смотрел на огни. Его большая пуговица блестела.

— Шмяк, — сказал он тихо. — Пш-ш-ш... хорошо.

И тут открылась дверь.

Вошёл папа. Уставший, в куртке, с чемоданчиком, но улыбающийся. От него пахло снегом и больницей — чуть-чуть лекарствами, но это был хороший запах, потому что это был папин запах.

— А вот и я! — сказал папа. — Мальчик поправился. Его мама сказала: «Спасибо, доктор». А какая у вас красивая ёлка!

— Папа! — закричали Митя и Мила и бросились к нему.

Мама обняла папу.

— А гирлянда сама зажглась, — сказал Митя. — Настоящее новогоднее чудо.

— Чудо, — повторил папа. — Гирлянда… — папа посмотрел на огоньки и улыбнулся. — Как будто живая.

Митя и Мила переглянулись. Гирлянда и правда светилась не так, как раньше — мягче, живее, словно внутри каждого огонька билось маленькое сердце.

Папа ещё раз посмотрел на ёлку. На мгновение ему показалось, что на верхней ветке сидит маленький пушистый комочек с хвостом из дождика. Но он моргнул — и комочек исчез. Наверное, показалось.

— Теперь будем водить хоровод все вместе! — сказала Мила.

И они встали в круг — Митя, Мила, мама и папа. Шмяк перепрыгнул на папино плечо и довольно зажмурил свою пуговицу-глаз.

Бормотун выглянул из-за батареи и тихонько пропел: «Бр-бр-бр-аво!»

А на ёлке радостно зашуршал Шуршун и зазвенела Сосулька.

Снег за окном всё падал и падал. И весь мир ждал Нового года.

...

А в Закутке, под самой дальней батареей, где ватные сугробы уже начинали таять, сидел кто-то маленький, серый и пушистый. Его огромные уши дрожали — тр-тр-тр — и от этого по всему Закутку разносился тихий-претихий шёпот.

— Меня никто не позвал… — прошептал он. — Я сам себя боюсь. А вдруг они меня испугаются? А вдруг я их испугаю? А вдруг…

Он замолчал, прижал уши и закрыл глаза.

— Ш-ш-ш… — прошелестел он наконец. — Но в следующий раз… я попробую.

И затих, свернувшись клубочком.

Конец второй книги