Волшебник урановой лампы

У страха тоже есть своя мода – сегодня она предпочитает атомную войну и карциному, иными словами – коллективную и личную гибель.
Эрнст Юнгер, «Проблема Аладдина», 1983.

Бывают неудачные дома. Всякий раз, когда идет дождь, жильцам слышно монотонную дробь капель, не меняющий ритм и тональность. Стройный поток их методично падает в одно место, черт знает по какому принципу выпавшему для этого действа. Иное дело – многоголосая полифония капели! Она успокаивает, снимает усталость, расслабляет сознание. Это подтвердит всякий, кто мгновенно засыпает под ливень.
Бывают дома еще хуже. Будучи идеальными концертными залами для оркестра облаков и туч, у слушателей всегда тяжелый сон. В таких домах воздух тоже тяжел, даже твёрд и напоен острыми краями, что впиваются в сознание, вызывая дурные сны. В горестные ночи исповедь неизбежна;
она дарит радость самоотпущения грехов. Но стоит исповеди затихнуть, как «все, что рождается пыточного и страшного на эшафотах, в застенках, сумасшедших домах, операционных, – все не сдается и, ревнуя к сущему, упрямо настаивает на своей страшной яви» .
Я далек от теории о том, что бог, кем бы он ни был, если вообще существует, заготовил для нас некую кару, хотя трактовка раковых клеток, как библейской саранчи, была бы красивой метафорой. Вместе с тем, следует признать, что, до той поры, пока мы пытаемся извлечь из безграничной свободы безграничный же деспотизм, такие дома стоят на пути у Шигалевых  неприступными бастионами. Конечно, не у них одних. Не забывайте, что и Верховенский  – фанатик и манипулятор куда более страшный, к тому же лишенный любых моральных принципов. Впрочем, смуту , о которой так мечтал Петр Степанович, он, вероятно, нашел бы в таком доме, как и все, кого съела идея.
***
Клиника располагалась в обветшавшем здании и по задумке архитектора напоминала очертаниями злокачественную клетку, символизируя прогрессивность науки. Черт знает, где он нашел такую клетку, но государственной премии удостоился.
Признаки упадка, уже достаточно заметные, превращали серую громадину в манифест, почти катехизис некоего тайного учения. Казалось, что внутри здание еще ужаснее. В сущности, так и было.
Форма его оказала губительное влияние на планировку. Запутанные коридоры, квадратными змеями из игр в первых мобильных телефонах извивались в толще бетона. Если бродить по ним ежедневно, примерно через неделю логика архитектора становится понятной. Посетители, впервые оказывшись в этой «змейке», выглядели растерянными и без устали спрашивали дорогу у каждого встречного в белом халате. Получив разъяснения, они шли до первого поворота, за которым снова терялись
и с надеждой смотрели по сторонам. Удав душил их. Поворот за поворотом, этаж за этажом, обвивая своими квадратными кольцами, он как будто наслаждался постепенно нарастающей агонией, фрагментирующей сознание и тело.
Брэдбери заметил, что «редко история людей, история маленьких и больших городов имеет счастливый конец» . Здание ветшало вместе со своими постояльцами. Не столь быстро, но все же атомы бетона утрачивали предметность и функцию, как и тела тех, кто искал в нем убежище. Взаимная дефигуративность порождала инвазию стен и тел, рождая инсталляцию, масштабу которой позавидовал бы даже Кабаков.
Напрасная затея искать спасение там, где гравитация победила материю и создала подлинный и единственно возможный монастырь.
Там, в палатах-кельях, истово молятся все, даже цари, боги и бесы. Увы, земные боги смертны, поэтому роскошь атеизма позволить себе не могут.
Не легче было царям и бесам. Умело сочетая цинизм и сарказм, они создавали иллюзию, что ничего не боятся. Новый мир мгновенно лишал их такого таланта, низводя до занудных демагогов. Увы и для них! Народ каждую эпоху упорно возвращает Августов на трон.
Для новообращенных нет страшнее наказания, чем подспудно задуматься о том, слышит или кто-то молитвы и принимает ли покаяние. Такое сомнение рано или поздно заменит надежду страхом еще до того, как клетки новой, авангардной формы, приведут к полиорганной недостаточности. Тогда лязг оконных щеколд освободит их. Веревки выбирали редко.
Отлитый из серого бетона катехизис излагает свое учение вполне понятно. Оттого и суицид выглядит еще банальнее и еще глупее. Впрочем, и естественная смерть происходит так же естественно, как, например, происходят погодные явления. Если только этот факт не превращает и суицид в естественный исход. Тут уж и вселенной впору смотреть на этот калейдоскоп иначе…
***
Стать в таком месте реалистом – означало погибнуть. Во-первых, сама реальность утрачивала существование. Во-вторых, ни расширение вселенной, ни ее коллапс не отменял новые модели мироздания, которые, в первом случае, оставались в прошлом, во втором – ожидали в будущем. Поскольку квантовая физика допускает разнонаправленное движение времени, прошедшие и грядущие события теряют различия.
Стоя у подножия центральной части – огромной серой башни – мне неизменно представлялось, что там, за забором, разворачивается симуляция, подменяющая ужасы реального мира на бесконечный поток новостей и задач, необходимость которых столь велика, что, выполняя их, можно проходить через химиотерапию, не замечая осложнений, жертвовать счастьем, личным успехом и, когда ничего другого не останется, собой. Эту симуляцию – мир с приставкой «псевдо» – я придумал называть Миражия.
Похожее мироустройство описал Филип К. Дик . Вряд ли знаменитый фантаст удивился бы своей прозорливости: очевидно, что описанное им социальное устройство в равной степени справедливо для всех государств, хотя и отличается степенью выраженности.
Безусловно, это не отменяет сожаления по поводу сложившегося устройства человеческого социума, но дает некоторую надежду на то, что предостережения будут услышаны, особенно те из них, которые касаются последствий Третьей мировой войны. Так, одно из них – обратное развитие человека и рождение неандертальцев . В заключении автор делает прямой намек на то, что именно неандертальцам будет принадлежать власть на фоне развернувшегося политического кризиса.
Выдуманная, но имеющая реальный прототип страна, большую часть бюджета тратила на содержание чиновников, полицию и военных всех родов войск, поскольку находилась в состоянии перманентной войны – холодной, горячей, торговой, идеологической и религиозной. Часто все войны велись одновременно. Здравоохранение неизменно финансировалось по остаточному принципу.
Жертвы остаточного финансирования каждое утро боязливо ожидали очереди на прием к врачу. Пестрая толпа, в которой смешались белые халаты и разноцветные хирургические костюмы, пуховики, свитера и рубашки, запахи хлорки, пота, поддельного парфюма, продававшегося там же, приглушенно гудела. Пациенты в массе своей напряженно молчали, некоторые обсуждали слухи о новых методах лечения.
Хотя ожидание изматывало, прием пугал. Под оголяющим взглядом сестер, периодически выглядывающих в коридор, рождалось странное чувство, как будто за ожиданием последует изнасилование. Как будто не безумный палач выслеживает своих жертв, а сами жертвы покорно ждут, когда инквизитор насытится предыдущим трофеем.
Врачи по дороге на ежедневную утреннюю конференцию что-то обсуждали и чем более значимым считал себя врач, тем громче он говорил, как будто пытаясь доминировать над окружающей толпой, полагая, что все вокруг хотят знать, что он скажет, хотя никто из этих истероидов еще не сказал ничего интересного или хоть сколько-нибудь важного.
Они были хорошими врачами, возможно, неплохими людьми, но со временем выгорели, ощетинились цинизмом и преуспели в интригах, хотя путали интриги с наукой. Вполне возможно, интриги наукой и считали, поскольку только такого рода наука открывала дорогу к самому желанному – званию академика. Про них Фазиль Искандер написал: «Душа, совершившая предательство, всякую неожиданность воспринимает как начало возмездия» .
***
В Миражии достижения медицины выражались в неких выдуманных символах, за дизайн которых тоже отвечал симулякр – ведомство, которое точнее всего можно назвать Министерством пропаганды выдуманных достижений здравоохранения.
Царство обрюзгших чиновников располагалось в старинном
особняке – истинном кафкианском замке! – и встречало посетителей садом, в котором супрематические серпари пестовали беспредметные образы деревьев и цветов и холод от тени. Тяжелые деревянные двери в стиле сталинского ампира и неуютный пропускной шлюз как будто не давал посетителю шанса передумать и уйти.
В холле размещалась картинная галерея отставных министров. Портреты, вероятно, были написаны некой машиной по фотографиям, но никак не рукой хоть самого завалящего художника. До того безликими получались министры, что взгляд их и выражение лица не передавали ничего, даже уныния, потому такими реалистичными и казались. Вероятно, только машина могла создать такие мертвенные лики.
Среди сотрудников наблюдалось смешение разнузданных любовниц, откровенных фриков и воинствующих патриотов. Всех их объединяло тщеславие и леность особого, чванливого, толка. Миролюбивые и доброжелательные не приживались.
Это угрюмое воинство проводило дни на литургиях, где цитировало свихнувшегося лидера Миражии, искренне считая бредни откровением мудреца, рассказывало об очередных проектах невиданного масштаба и благословляло население на долгую ожидаемую продолжительность жизни. В промежутках без устали выдумывали достигнутые успехи. Как и во всех правительственных организациях, там царил не конформизм, а корпоративизм. Отождествление интриги и науки всех устраивало наилучшим образом.
Все логично, все понятно. Государство не может быть лучше своего правителя.
***
Когда-то один блаженный, страдавший от религиозной паранойи, убедил всех, что хлеб и вино – его плоть и кровь, и паства доверчиво превращалась в людоедов на каждом причастии.
Наиболее хитрые пошли дальше, дополнив античный перфоманс идеями Фишли и Вайса. Дуэт швейцарских художников прославился изобретением репликантов – точных копий бытовых предметов из полиуретана, которые нельзя использовать по назначению, своего рода имитация реди-мейда. Так появились разнообразные показатели – несуществующие концепты с выдуманными значениями, собрание которых назвали национальными проектами.
Симулякры низводят человека до статистической единицы, стирают его ценность, лишают возможности сопротивляется. При таком удачном стечении обстоятельствах большинство людей готовы стать очень жестокими хотя бы для оправдания собственной значимости, особенно если жертвы обезличены. Социальный психолог Филипп Зимбардо, автор знаменитого Стэнфордского тюремного эксперимента , предложил термин «эффект Люцифера». Эксперимент и эффект он подробно описал в одноименной книге . Зимбардо пришел к неутешительному выводу: «Под влиянием дурных обстоятельств каждый из нас мог бы совершить самый ужасный поступок, когда-либо совершённый человеком». Подобные результаты исследователи неоднократно получали и в других психологических экспериментах, как до, так и после .
Сербская художница Марина Абрамович в знаменитом перфомансе должна была смирно стоять 6 часов, в то время как зрители могли делать с ней все, что им вздумается, используя любой из 72 предметов, разложенных на столе: «предметы для удовольствия» и «предметы для разрушения», например, цветы, мед, хлеб, бритвенные лезвия, нож, заряженный пистолет. Абрамович стояла с табличкой: «Инструкции: на столе лежат 72 предмета, которые можно применять ко мне как хочется. Перформанс. Я – объект. В этот промежуток времени я несу полную ответственность. Длительность: 6 часов (8 часов вечера — 2 часа ночи)» .
Все начиналось с малого: прикосновений, изменений положения тела и цветов. Затем один мужчина взял лезвие и сделал на ее шее надрез. На третий час с нее срезали лезвиями одежду, на четвертый – резали лезвиями ее кожу, подвергали сексуальным домогательствам, кто-то заставил ее направить на себя пистолет. Насилия и домогательства достигли невероятных масштабов.
Абрамович прокомментировала перфоманс так: «Эта работа раскрывает нечто ужасное о человечестве. Она показывает, как быстро человек может причинить тебе боль при подходящих обстоятельствах. Она показывает, как легко обезличить человека, который не сопротивляется, который не защищает себя. Она показывает, что, если создать соответствующие обстоятельства, большинство „нормальных“ людей, очевидно, могут стать очень жестокими».
Нечто подобное происходило не только в экспериментально и игровой форме. Корреспондент Ханна Арендт во время процесса над нацистским преступником Адольфом Эйхманом в Иерусалиме написала: «Проблема заключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами – они были и есть ужасно и ужасающе нормальными» . Впрочем, «Версальский мир уже заключал в себе Вторую мировую войну. Основанный на голом насилии, он стал новым Евангелием, которое самим своим существованием одобряло любое насилие» .
Очевидно, чем масштабнее злодеяния, тем более нормальными в этом чудовищном мире становятся люди, разумеется, применительно к сложившейся чудовищности.
Но почему мы считает это ужасным? И считаем ли? Ответы хранит серая башня.
***
На мрачных угольных рисунках Василия Чекрыгина фигуры людей, погруженных во тьму: летящих, падающих, воздевающих руки . Перед зрителем разворачивается полное тревожного драматизма действо, отмечается неустойчивость композиции, нервозная штриховка, контрасты черного и белого. Талантливый художник прожил очень короткую жизнь, но оставил нам ценное наследие: картины, трактаты. Очевидно, он страдал от психического заболевания, вероятно, одной из форм шизофрении. Его философско-религиозное эссе «О Соборе Воскрешающего Музея» (1921) по сути и стилю близко к Новому Завету.
Нам неизвестно, кто именно писал и в последующие века переписывал, переводил и дополнял Библию, но поведение Чекрыгина очень близко к тому, что мы знаем об Иисусе, хотя мы и знаем это преимущественно из сочинений Павла, а уж он-то умел пробуждать новые потребности! Полагаю, эти слова из «Собора» можно считать справедливыми и для Христа: «Не познал я жизнь, но потерял ее; в жажде умножить ум и насытить душу познанием, стоящим над жизнью, – заблуждался в одиночестве». Они оба – безумные пророки, страдавшие и отвергнутые. Иисус шагнул на крест, Чекрыгин – под поезд.
Чекрыгин в эссе тоже ссылается на самопровозглашенного апостола: «Истинно Павел сказал: "То, что ненавидит, делает раб неразумной силы, и то, что хочет, – не делает. Доброе, которого хочет, не делает, а злое, которого не хочет,;– делает". Неразумный, разрушая родство, убивает, и закон ему, не восставшему – желая доброго, сеять зло». Сравните со словами Бориса Пастернака: «Они не требуют от вас многого. Они только хотят, чтобы вы ненавидели то, что любите, и любили то, что презираете». Знаменитый нобелиат пришел к такому выводу спустя два тысячелетия после Павла. Писатель прошел через гонения, мученическую смерть от рака легкого и стал символом, который увековечил своеобразный мем: «Я Пастернака не читал, но осуждаю». И он был пророком, и Павел дураком не был.
Еще одна цитата из «Собора»: «Ибо мудрый знает, что искусства – таинство Евхаристии – Воскрешение Мертвых, истинное дело. И следует истине в деле жизни, чтобы воссоздать единством человеческого рода обновленную жизнь в обновленном небе». Верно подметил Чекрыгин! Служение культу – тоже акционизм, что позволяет – даже обязывает! – считать его служителей – художниками, хотя и работающими в плоскости, строго очерченной догматами.
***
Ординатура и последующие долгие годы прошли в одном из подразделений клиники – институте детской онкологии. Обстановка напоминала воспитательный дом «Hotel Dieu» . Читаем описание у Карамзина: «Я был в главной парижской госпитали, в которую принимают всякой веры, всякой нации, всякого рода больных. Монахини служат несчастным и пекутся о соблюдении чистоты; священники беспрестанно исповедывают умирающих или отпевают мертвых. Я видел только две залы и не мог идти далее: мне стало дурно; и до самого вечера стон больных отзывался в ушах» .
Я прошел дальше, чем Карамзин. Там обитали «не злые, а исковерканные люди»  и надо обладать особым, отстраненно-снисходительным, состраданием. Личности этих людей еще не погибли, но трансформировались прогрессирующим, довольно стремительным, распадом.
Пациенты почти не отличались внешне. Тихие и подавленные, обессиленные, с одинаковыми бледными лицами, лишенные волос на всем теле, включая брови и ресницы, с тонкой мраморной кожей, сквозь которую просвечивали вены, кахексичное телосложение. По мере того, как тела их теряли волосы, часы теряли часовые и минутные метки, затем и стрелки.
Снаружи ждал чужой и уродливый мир, не желающих принимать. От них шарахались, поскольку вид их отсылали к грустным мыслям. Все они – и люди, и мысли – не вписывались в стремительный ритм потока. Поток явно не хотел сворачивать на запасные пути сострадания, сожаления и поддержки, наоборот, он хотел мчаться вперед, к бумажным стаканчикам кофе, ресторанам, современным офисам и театрам: «Если бальные залы ярко освещены и наряды прекрасны, то кому какое дело до того, сколько ужасов тут рядом и кругом?»  Однако, собираясь на бал, можно сгореть, если слишком близко пригнуться перед зеркалом к свече. Ох как нужно пролить ее пламя, чтобы понять: история ложно истолкована и прошлое искажено, что «нельзя ограничиваться тем, чтобы на верхнем этаже познавать истину и добро, в то время как в подвале с ближних сдирают шкуру» .
Со временем пациенты переставали ждать выписку между курсами лечения, находя понимание только внутри отделения. Нельзя победить, нельзя прервать поединок, нельзя выйти из игры .
Типичные сцены мрачны. Медицинские сестры закрывают двери в палаты, чтобы пациенты не выходил в коридор. Каталка скрипит на стыках старых мраморных плит, выстилающих пол. Лица двух людей, которые ее катят, напряженные и скованные, искажают гримасы раздражения при каждом скрипе, который, кажется, возвращает их к реальности и диссонирует с безмолвным окоченевшим телом, накрытым пожелтевшей, изорванной от стирок простыней.
Миновав череду извилистых коридоров, они подходят к лифтам. Прямоугольная черная кнопка вызова издает охрипший звонок. Через пару минут грязные серые двери распахиваются и возглавляющий процессию врач, торжественно, как будто бы он приглашает на бал утомленную приветственными коктейлями публику, объявляет лифтеру: «Подвал»!
Лифт равнодушно скрежетал, опускаясь в лабиринт подземных улиц, спланированных как бомбоубежище, с расчетом на перемещение гражданской и военной техники. Лифтер, привыкший к любым пассажирам, как живым, так и мертвым, сохранял скучающее выражение лица. Остановившись довольно глубоко под землей, деревянный (да-да, еще деревянный, старорежимный!) шкаф с железными дверями выпустил пассажиров.
Петляя, каталка достигает двери, обитой жестью. За дверью – два металлических двухярусных стеллажа и пронизывающий холод: надежная охрана застывших ликов
– Крест с него сними. И не рви веревку над глазами! Примета такая. – угрюмо прохрипел конвоир.
Переложив тело на одну из пустующих полок, два человека покатили пустую каталку в отделение. На этом маршруте найдется место и богам, и бесам. Жестяная дверь будет надежно охранять застывшие лики.
В отделении тянется жизнь. Эрзац-жизнь. Пациенты прощаются перед выпиской со своими товарищами по палате. Никто этого не говорит, но все знают, что больше не увидятся.
Один из посетителей мимоходом спрашивает у врача, где выход, и получает обескураживающий ответ: «Выхода нет, есть дверь на улицу, этажом ниже». Да и дверь та вела не на улицу, а в особый, беспредметный мир, где «нет границ, потому что то, что познается, безгранично, бесчисленно, а бесчисленность и безграничность равны нулю» . Может быть есть другой, предметный мир? И он так хорош, потому что есть этот, беспредметный, который дает шанс тем, кто оступился? Побывай там Флобер, Юлиан вряд ли согрел бы прокаженного Христа .
Приехал очередной служитель культа. Он осеняет орудием пыток распятых морфином детей и почему-то рассказывает, что суицид – грех. Как видите, атмосферу создают не больничные клоуны.
Но это замечают сторонние наблюдатели. Для причастившихся у бетонного монстра, обшарпанные стены, плесень на потолке, убогая мебель и отвратительная больничная еда отступает в никуда, превращается в привычный пейзаж и примиряет с собственным распадом. На этом фоне такая мелочь, как чувство собственного достоинства, переставала что-то значить.

***
В Венеции стоит знаменитый Ponte dei Sospiri . Это закрытый мост в барочном стиле, перекинутый через Дворцовый канал. Он соединяет Дворец дожей, где раньше, в старой тюрьме, располагался зал суда, со зданием новой тюрьмы. Названием он обязан вздохам осуждённых, которые, проходя под стражей по этому мосту, в последний раз через зарешёченное окошко бросали взгляд на Венецию. Были и у нас такие мосты – стеклянные переходы между корпусами. Некоторые пациенты, которых конвой – сестры – везли на каталках в операционные, сквозь грязные стекла в последний раз видели небо.
На площади Святого Марко, после экскурсии по городу, можно отдохнуть, расслабленно обменяться впечатлениями и обсудить архитектуру за чашечкой эспрессо. У подножия серой раковой клетки тоже была площадь с фонтаном, пересекая которую приходило осознание того, что бывают вещи страшнее смерти. Этот факт не располагал к обсуждениям за кофе, но уверенно подталкивал к молчаливому ужину с напитками, стирающими эрзац реальности.
Не угодливое «желаете выпить?», но повелительное «пей!». И мы пили, будучи не в силах выносить мерзости мира. Трапеза нечестивых – красно-черные тона, схематичное изображение безликих фигур, бутылка, газета . Современная интерпретация «Троицы» Рублева. Уверяю, это был лучший выбор! Любовь и борьба за жизнь неотличимы только в скульптурах Шадра .
***
Пожалуй, самый сложный аспект заключался в господстве прошлого. Будущего не было, настоящее ужасало, у постояльцев оставалось только прошлое, в котором они еще не узнали катехизис новой веры, и это прошлое господствовало над их сознанием. Это объясняет еще одну трансформацию сознания.
Поначалу пациенты проявляли обеспокоенность, интересовались особенностями предстоящего лечения, при врачебных манипуляциях с ними были насторожены и напрядены. Довольно быстро у них появлялась отстраненность от происходящего, которая со временем дополнялась напускным реализмом – имитацией вовлеченности. Эта особая форма обреченности не просто угнетала всех наблюдателей – посетителей, медицинский персонал; она аннулировала статус наблюдателя, превращая в активных участников этого жуткого иммерсивного перфоманса.
Последствия были печальны: напряжение, ригидность, раздражительность, выдуманные приметы, и худшее из суеверий – безверие . Часть калечащих трансформаций, что испытали узники концентрационных лагерей, как бы ни называлась организация, которая лагерями управляла – ГУЛАГ , IKL , OVRA  или Минздрав.
Варлам Шаламов – один из многих, кому довелось испытать это на себе: «Мы суеверны, мы требуем чуда, мы придумываем себе символы и этими символами живем» .
Александру Солженицыну выпала доля побывать не только в концлагерях. После ссылки он проходил лечение в онкологическом отделении Ташкентского медицинского института (1954). В автобиографичной повести, посвященной этому периоду жизни, он вынес приговор системе здравоохранения: «Больной и врач как враги – разве это медицина?» . Этот приговор до настоящего времени не отменен.
***
Появляется какая-то свирепая ненависть к солнцу, праздникам, беззаботности. Пожалуй, к беззаботности больше всего. Легкость там была невыносима. Наш катехизис легко разрушал их уютный мир, без шанса отказаться от нового знания. Бежать мы не хотели; властью упивались, сакральным знанием, авторитетом. Перефразируя Толстого, я чувствовал себя царем не потому, что верил, что произвел впечатление на пациентов, я еще не верил этому, – но потому, что впечатление, которое они производили на меня, давало счастье и гордость.
На эшафоте не надо быть Иваном Карамазовым, чтобы понять: «уничтожьте в человечестве веру в своё бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено». Впрочем, только на эшафоте понять и можно. 
***
Писатель-фантаст Тэд Чан в эссе процитировал Вильяма Гибсона: «Будущее уже здесь, оно просто неравномерно распределено», сопроводив комментарием: «Сейчас в мире есть люди, которые, если и знают что-то о компьютерной революции, то как о чем-то, происходящим с другими людьми и в других местах. Я считаю, что это останется верным относительно любой ожидающей нас технической революции» .
Конечно, это утверждение является в известной степени спекулятивным, но нам определенно следует приложить усилия, чтобы будущее не привело человечество на эшафот. На данный момент представляется один, альтернативный этому, сценарий развития истории – на эшафот нас поведут неандертальцы. Замечательно, если по пути мы минуем серую башню.
***
Серое здание хранит ответ на вопрос, который свел с ума Шварцшильда. Разум пленников бетонного монстра рождал черную дыру, в центре которой находилось нечто, соотносимое с сингулярностью. Аккреционный диск вовлекал в огненный вихрь все: само здание, пациентов, врачей, родственников, сознание, тела, социальные связи. Этот жуткий круговорот являл главный закон жизни: все обречено на беспредметность.
***
Проблему науки не познать на почве науки.
На науку нужно смотреть через оптику художника.
Рождение трагедии из духа музыки. Фридрих Ницше, 1872.