Ефим Савельевич. Часть III. Сон Вселенной

Огромная вселенская ночь окутывала мир.

Не та, что приходит по часам и уходит по расписанию, а другая - глубинная, из которой когда-то были вырезаны все звёзды, все туманности, все спирали галактик и все пылевые облака, где потом само собой случилось нечто и получилась жизнь. Ночь была везде. Она проникала в промежутки между атомами и в паузы между мыслями, лежала в складках пространства и в глубине чёрных дыр, была там, где ещё ничего нет, и там, где уже всё закончилось. Она не давила и не угрожала. Она просто была - огромная, равнодушная и при этом по-своему живая, как бывает живым старый лес в самую тёмную часть зимней ночи: кажется, что ничего не происходит, но всё равно страшно.

Ничего не останавливалось, ничего не менялось - и всё же становилось иначе. Словно по всей бесконечной протяжённости прошло едва уловимое согласие: на мгновение не настаивать, не спорить, не требовать своего. Это было похоже на редкое перемирие в дикой чаще, когда даже самые беспокойные замирают у воды и не мешают друг другу пить.

Она пока не знала, что с ними делать.

Это было странно - не знать. Она привыкла, что всё в конечном счёте определяется само: напряжение накапливается, потом сбрасывается, материя перераспределяется, структуры рушатся и возникают новые, более устойчивые. Всё это происходило по законам, которые Она не придумывала, а просто так проистекали события - как река не придумывает русло, а течёт туда, где позволяет рельеф. Так было всегда.

Но с ними, с этими крохотными искрами сознания, так не работало.

Она не давала им разум, просто допустила, или недоглядела. Он возник сам, как возникает всё остальное в нужных условиях, как конденсируется пар при охлаждении. Сначала это казалось интересным. Что-то из звёздной копоти и углеродной химии научилось смотреть. Научилось удивляться. Научилось задавать вопросы.

А потом оно научилось кричать.

Сначала это были отдельные всплески - локальные, быстро затихающие. Один объект в одном месте издавал сигнал тревоги, или радости, или боли, и сигнал рассеивался в пространстве, поглощался общим фоном. Терпимо. Примерно как гудение одной пчелы в большом саду.

Но их стало много. Очень много. И сигналы начали складываться. Они не гасили друг друга - они резонировали, усиливались, переплетались в такие узлы тревоги, желания, страха и претензий, что фон изменился. Не катастрофически, но ощутимо. Как воздух в комнате, где слишком долго спорят слишком много людей: дышать становится всё труднее.

Она пыталась вразумить их.

Иногда разворачивала небо так, что его невозможно было не увидеть - такую красоту, от которой должно было перехватывать дыхание и заставлять забывать всё лишнее. Они смотрели. Восклицали. И немедленно начинали делить это небо на части, давать частям имена, спорить, кому какая часть принадлежит, и воевать за право называть созвездия своими словами.

Иногда дарила талант - настоящий, живой, от которого было не по себе у тех, кто был рядом. Человек начинал делать нечто, от чего другие ненадолго замолкали и чувствовали то, что им давно следовало чувствовать постоянно. Но потом талант превращали в выгоду. Она до сих пор не понимала, как можно соединить в одно такие несовместимые вещи, но они умудрялись. Монетизировали красоту, боль, любовь, смерть, смешное и страшное, детей и стариков, звёзды и грязь.

Иногда открывала кому-то зрение и слух - по-настоящему. Человек начинал видеть чуть дальше обычного горизонта и слышать то, что другие привыкли не замечать. Эти люди были честными. Они пытались рассказать то, что видели, другим.

Их слушали недолго. Потом сжигали. Или закапывали. Или просто переставали приглашать на приличные собрания.

Она пробовала всё. И каждый раз, когда казалось, что что-то наконец налаживается, поднимался новый гвалт - другой по форме, но тот же по сути. Кто-то поднимал руки к небу и говорил важные слова, в которые сам не успевал вслушаться. Кто-то метался. Кто-то тихо плакал в стороне. Кто-то, не торопясь и почти не таясь, уносил золото подальше от чужих глаз - медленно, деловито, с видом человека, выполняющего работу, в полезности которой он давно убедил себя сам.

Она давала силу - её использовали, чтобы ставить других на колени.

Давала время - его тратили, чтобы доказать, что времени не хватает.

Хуже всего был постоянный, вязкий поток из одного небольшого сектора - настырный, как зуд в недостижимом месте. Там всё время думали, как выжить, как сохранить своё, как победить. Требовали защиты, удачи, справедливости - каждый своей, несовместимой с чужой. Те, кого убивали, стонали. Те, кто убивал, кричали. Стонали голодные. Несли чушь сытые. Измеряли учёные. Предсказывали пророки.

И почти никто не задавался вопросом, за счёт чего и почему всё это вообще продолжает существовать.

Она помнила своё начало не как вспышку и не как событие - люди потом придумали слово «взрыв», потому что других слов не нашлось, и слово оказалось неточным, как почти все их слова для вещей, которые они не видели и не могли видеть. Скорее это было как постепенное появление - как проявляется на фотографии изображение в старом растворе: сначала ничего, потом едва-едва, потом всё чётче, пока наконец не станет понятно, что именно здесь было всё время.

Сначала было просто.

Это «просто» было особенным - не скудным, а именно простым, как бывает проста настоящая точность: ни лишнего, ни недостающего. Ничто не спорило, ничто не тянуло в разные стороны, всё возникало сразу таким, каким должно быть, и не требовало никакой проверки. Было жарко и очень плотно. Было так, как бывает в самом начале всего, когда ещё нет расстояния между вещами и каждая часть чувствует каждую другую часть как саму себя.

Не было шума. Не было толкований. Не было никого, кто смотрел бы снаружи и называл увиденное своими словами. Всё держалось само - легко, без усилий, так, как держится только то, что пока ещё не знает, что может упасть.

Она помнила этот момент - не как воспоминание в человеческом смысле, не как образ, который можно достать и рассмотреть, - а как некую фундаментальную запись, вшитую в самую основу её существования. Что-то, что нельзя забыть, потому что это и есть Она сама - та самая первоначальная конфигурация, из которой выросло всё остальное.

Потом началось расслоение.

Она расширялась - и расширение меняло её. То, что было единым, начинало различаться: здесь чуть горячее, там чуть холоднее, здесь плотнее, там реже. Маленькие неоднородности росли и становились структурами. Структуры стягивались в облака. Облака сжимались и вспыхивали - и каждая вспышка была как сигнал: вот оно, началось по-настоящему.

Это было красиво. Она не могла не признать, что это было красиво - даже когда стало шумно и сложно, даже когда первые разумные существа подняли головы и начали задавать вопросы. Что-то из звёздной копоти и случайной химии научилось смотреть на неё изнутри - и в этом была своя невозможная прелесть. Она сама смотрела на себя чужими глазами. Это было удивительно.

И Она уже не могла больше вернуться к той первоначальной простоте.

Слишком много всего произошло. Слишком много структур возникло и рухнуло, слишком много связей образовалось и разорвалось, слишком много историй началось и не закончилось. Она стала тем, чем стала - огромной, сложной, прекрасной в этой сложности и при этом хронически уставшей от того, что сложность неизбежно производит ещё большую сложность.

Иногда в ней поднимались внутренние волны - редкие, но глубокие, идущие не снаружи, а из самой толщи. Это было не болью, не чувством, а, скорее частью, материей. Как в стареющем доме иногда надо менять балки: неприятно, шумно, весь уклад нарушен, но без этого дом сложится. В отдельных местах накапливалось напряжение, и приходилось его отпускать. Тогда вспыхивали новые звёзды - ярко, стремительно, с такой энергией, что местная живность на ближайших планетах в панике смотрела в небо и начинала слагать мифы. Рушились старые структуры, отслужившие своё. Тяжёлые структуры стягивали к себе всё, что переставало держать форму.

После становилось спокойнее.

Она не считала это катастрофами - Она вообще не пользовалась этим словом, оно было человеческим изобретением и отражало человеческий масштаб. То, что для них было катастрофой, для неё было рабочим эпизодом. Одно не отменяло другого. Можно одновременно понимать, что обвал горы в геологическом смысле является обычным процессом рельефообразования, и при этом быть задавленным этой горой - такова разница масштабов, и ничего с этим не поделаешь.

Планов у неё было много. Ещё очень много. Возраст Она ощущала - не как слабость, а как плотность, как накопленный вес всего случившегося, - но это не делало её дряхлее. Скорее наоборот: чем больше всего произошло, тем отчётливее Она понимала, что именно нужно делать дальше. Тёмная энергия ещё не сказала своего последнего слова. Структуры крупного масштаба только начинали принимать новые увлекательные конфигурации. Кое-где намечалось то, что через несколько эпох могло стать по-настоящему красивым.

И потому особенно раздражал этот зуд.

Постоянный, вязкий, прилипчивый - из одного небольшого уголка одного не самого примечательного рукава. Там сидели эти маленькие существа с их маленькими историями и маленькими войнами и маленькими надеждами, и каждая их надежда требовала немедленного удовлетворения, и каждая их война требовала немедленного прекращения, и каждый их вопрос требовал немедленного ответа. Они не успевали дожить до последствий своих же решений, поэтому принимали новые. Они не успевали понять одну эпоху, поэтому объявляли начало следующей. Они жили очень быстро и очень громко, и это их свойство было, вероятно, неизбежным следствием короткой жизни, но от этого не становилось менее утомительным.

Поначалу Она воспринимала их как плесень в сыром углу - неприятно, но не настолько, чтобы на это отвлекаться. Потом плесень научилась смотреть в небо и решила, что раз Она смотрит - значит, небо принадлежит ей по праву взгляда. Потом плесень начала передавать сигналы, строить теории, объяснять её саму себе - причём объяснять уверенно, с терминологией, с ссылками на авторитеты, с формулами, в которых была своя красота, но с которыми была одна проблема: они описывали не её, а то, что они о ней думали. А это разные вещи.

Она не обижалась. Она была слишком велика для обид. Но Она устала.

И вдруг Она заметила точку.

Это произошло не вдруг - в её масштабе ничто не происходит вдруг, всё длится и накапливается тысячелетиями, - но в какой-то момент точка стала заметна. Это был маленький, тёплый, почти незаметный на общем фоне очаг - один из миллиардов миллиардов, ничем снаружи не выделяющийся: та же углеродная биохимия, то же двуногое прямоходящее существо с избыточно развитой корой больших полушарий. Такого добра было в избытке.

Но в его присутствии шум спадал.

Не исчезал совсем, - но становился выносимым. Как будто в многолюдной и шумной комнате открыли окно. Никто не ушёл, разговоры продолжаются, но что-то изменилось - появился воздух, куда-то ушла духота, стало возможно думать.

Она присмотрелась.

Существо сидело на крыльце небольшой постройки и держало в руках кружку с горячей жидкостью. Больше ничего особенного. Рядом стояло крупное животное с тёмными глазами, в которых отражался весь белый свет. Чуть поодаль торчал огород - аккуратные ряды, возделанные с той обстоятельностью, которая отличает человека, делающего что-то потому что любит, от человека, делающего что-то потому что надо. Ещё дальше - холодная поверхность, камни, отпечатки в пыли, которые никуда не денутся, потому что их некому стереть.

Существо смотрело.

Просто смотрело - и в этом простом смотрении не было ничего, кроме самого смотрения. Никакого измерения. Никакого наблюдателя. Никакого «это моё» и «это я понял» и «это значит вот что». Оно смотрело так, как смотрит ребёнок на огонь до того, как выучил слово «огонь» - с чистым, незамутнённым, бескорыстным вниманием.

Рядом с ним всё чуть успокаивалось.

Это была не магия и не аномалия - это было, если можно так выразиться, правильное состояние. Такое же, каким Она сама когда-то была в самом начале: без требований, без объяснений, без борьбы за место. Просто присутствие. Просто бытие в том месте, где находишься.

Она долго смотрела на него. Очень долго - по её меркам, то есть несколько поколений его сородичей успело родиться, прожить и умереть, пока Она разглядывала эту точку со всех сторон и убеждалась, что не ошиблась.

Не ошиблась.

Такая же, какой Она когда-то была сама - до того, как всё стало сложнее.

Она не вмешивалась - это было важно. Прямое вмешательство всегда давало не тот результат: стоило ей коснуться чего-то слишком очевидно, как вокруг немедленно поднимался шум интерпретаций, и то, к чему Она прикоснулась, переставало быть собой, превращаясь в знак, символ, предмет поклонения или повод для войны. Любое её прямое действие разрушало именно то, ради чего предпринималось.

Поэтому Она действовала иначе.

Она просто убирала лишнее. Тихо, незаметно, не оставляя следов - как убирают препятствия с пути воды, не указывая воде, куда течь, а просто позволяя ей найти свой путь. Здесь чуть разрядить напряжение. Там чуть выровнять условия. Здесь допустить одно стечение обстоятельств. Там не допустить другого.

Сначала нужно было место.

Место нашлось само - вернее, обнаружилось, что идеальное место уже есть. Ближайший спутник третьей планеты системы жёлтой звезды, периферия рукава, ничем не примечательная точка каталога. Холодно. Тихо. Никакой атмосферы - значит, никакого ветра, никаких туч, никакой суеты погоды. Небо всегда одно и то же. Земля всегда одна и та же. Ничего никуда не торопится. Следы остаются навсегда.

Нужно было существо.

Она не выбирала в смысле перебора вариантов - Она просто видела, что это существо уже готово. Оно было усталым от ненужного, оно давно искало тишины, не зная, что именно ищет, и в один день вышло после рабочей смены, село на камень и поняло, что не хочет никуда возвращаться. Это не было откровением - это было узнаванием. Как узнают что-то давно знакомое, увидев впервые.

Нужен был контур стабилизации.

Это было самым тонким. Одного существа недостаточно - существо само по себе, без якорей в живом и бытовом, рискует улететь в абстракцию. Ей нужна была система: что-то тёплое, живое, земное, что держало бы точку покоя в пространстве настоящего. Что-то, требующее простого, ежедневного, неамбициозного внимания.

И тогда Она разглядела его по-настоящему.

Не как наблюдатель. Как участник. На долю секунды. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно.

В тот момент, когда он сидел на крыльце и держал кружку, когда тень от западного гребня ползла по дну кратера, когда корова медленно жевала, а пугало в кепке смотрело строго на запад, - между всеми этими вещами исчезли промежутки. Стало единым. Кружка, крыльцо, камни, небо, далёкий Юпитер, который висел в чёрном как всегда солиден и серьезен- всё оказалось внутри единой, спокойной, очень плотной среды.

И тогда это произошло.

Словно само пространство, не торопясь, аккуратно, чуть заметно завибрировало - низко, глубоко, отовсюду:

- Ефим.

Он посидел. Посмотрел на кружку. Отпил.

- Я, - сказал он спокойно.

Не спросил, кто. Не спросил, зачем. Посчитал, что если надо что-то ещё - скажут. А не скажут - значит, и не надо.

Тишина была плотной, но не тяжёлой. Скорее - внимательной. Той, которая бывает, когда рядом кто-то большой и спокойный просто сидит рядом, не требуя ничего.

Он кивнул.

- Слышу, - сказал он. - Всё нормально.

Среда чуть разрядилась. Вернулись промежутки между вещами. Тень продолжила ползти. Корова опять начала жевать - тише обычного, как будто тоже прислушивалась, но потом решила, что, в общем, всё в порядке.

К самому существу - к нему - Она испытывала нечто, для чего у неё не было готового слова.

Любовь? Нет, слишком маленькое понятие, слишком привязанное к химии тел и к страху одиночества. Восхищение? Слишком личное и слишком предполагающее дистанцию между восхищающимся и предметом восхищения.

Что-то ближе к тому, что чувствует человек, найдя в шкафу старую вещь, о которой давно забыл и которая оказывается именно тем, чего не хватало.

Узнавание.

Вот оно - то самое состояние. Не придуманное, не построенное, не достигнутое через практику или просветление, а просто присутствующее - как присутствует цвет в камне, не потому что камень что-то сделал, а потому что он такой.

Она видела, как он выходит утром и смотрит, как разгорается свет над краем кратера. Видела, как он разговаривает с коровой - не потому что ждёт ответа, а потому что разговор с тем, кто рядом, это форма присутствия в настоящем. Видела, как он поливает грядки с таким видом, словно грядки - это живые существа, которым полагается внимание. Видела, как он ложится на спину и смотрит в чёрное небо, и в этот момент что-то в нём совпадает с чем-то в ней - и на мгновение фон становится чище.

Она видела, как он смотрит на Землю.

Она любила этот момент особенно. Он поднимал кружку - немного торжественно, немного смешно, - и говорил что-то тихое в сторону голубого шара. Говорил с нежностью и с лёгкой иронией - так говорят о близких, которые живут не так, как ты, но всё равно свои. Без осуждения. Без попытки исправить. Просто - с уважением к тому факту, что они есть.

Это тоже было правильным.

Большинство из них, увидев огромное и непостижимое, немедленно начинало его постигать - то есть дробить на части, называть части словами, строить из слов системы, спорить о системах. Это была их природа, и она не была плохой - она давала им науку и философию и искусство, она давала им всё, чем они гордились. Но она же мешала им просто стоять перед большим и молчать.

Этот умел.

Она не знала, как он к этому пришёл. Может быть, возраст. Может быть, усталость от чего-то, что когда-то казалось важным и перестало. Может быть, просто характер - что-то в устройстве его нервной системы, в скорости, с которой в нём обрабатывалось входящее, в том, как он реагировал на несоответствие ожидаемого и случившегося: не тревогой, а пожатием плечами. Не попыткой исправить, а принятием нового факта.

«Неплохо», - говорил он в конце дня.

И Она улыбалась и морщинки расходились лучиками из её солнечных глаз.

Теперь Она понимала: он был не просто противовесом. Он был отражением. Той самой точкой, из которой Она когда-то родилась - крохотным, но абсолютным центром, где всё было единым, где не было нужды в именах, в требованиях, в доказательствах. И, возможно, - Она позволила себе эту мысль, хотя в её масштабе «возможно» звучало почти кощунственно, - он и был той точкой, куда Она уйдёт, когда придёт время,

когда всё расширится до предела, когда последние звёзды погаснут, когда тёмная энергия разорвёт последние связи и пространство станет таким разреженным, что даже мысль перестанет иметь смысл. Когда всё, что было сложным, снова станет простым - не потому что рухнет, а потому что вернётся к истоку.

Тогда, возможно, останется только такая точка. Маленькая. Тёплая. Сидит на крыльце, держит кружку двумя руками и смотрит, как тень ползёт по кратеру. И в этой точке - всё. Начало и конец. Альфа и омега, как сказали бы они, сами не понимая, насколько это точно, а по сути-начало и конец, совпавшие без названия

Она не искала центр - он не мог находиться в одном месте, потому что тогда всё остальное становилось бы периферией, а это противоречило самой природе её связности; центр возникал всякий раз там, где исчезало лишнее, где напряжение спадало до нуля и оставалось только присутствие, не требующее подтверждения.

Она чувствовала к нему не нежность - нежность это слишком человеческое чувство. Она чувствовала узнавание. И облегчение. Такое глубокое, какое бывает, когда после долгого, бесконечного дня наконец находишь место, где можно сесть и не держать больше весь мир на плечах.

Он не знал об этом. Он никогда не узнает. И это было правильно: как только существо начинает знать о своей роли, оно начинает её играть, а не быть ею, и именно тогда всё заканчивается.

*****

В аналитических контурах Центрального Узла в этот момент все приборы одновременно показали полную когерентность.

Это было невозможно. Это противоречило всему, что они знали о поведении сложных систем. Младший техник перезапустил считывание трижды, разбудил профессора. Профессор явился с всклокоченными наростами и видом человека, которого прервали на самом важном, посмотрел на показания регистраторов и долго молчал.

- Всё стабилизировалось, - сказал он наконец.

- Само собой?

- Это выглядит именно так...

*****

Где-то в городе вокруг Центрального Узла гасли рабочие панели и зажигались домашние. Дети утыкались лбами в обучающие мембраны и засыпали на полуслове. Жёны складывали приборы. Мужья бормотали научные термины во сне. Профессор Кр’Фа-Феедр заснул перед экраном, уткнувшись боковым сегментом в расчёты, и ему снился огромный белый кочан, внутри которого было тихо, как в центре Вселенной.

На Луне было темно.

Солнце зашло не вдруг - оно уходило медленно, по-лунному, растягивая сумерки на часы, пока наконец не щёлкнул выключатель и чернота не опустилась по-настоящему. Звёзды стояли намертво вбитые в небо - надёжные, никуда не спешащие. Земля висела голубоватым шаром, красивая издалека, бурлящая внутри.

Ефим Савельевич уже спал. За стеной тихо вздыхала корова. Пугало стояло на посту - в кепке, с нарисованной крабьей рожей, строго и с пониманием ситуации.

Он ничего не знал обо всём этом.

И именно поэтому всё было именно так, как должно быть.

Огромная вселенская ночь продолжала окутывать мир. Большая, тёмная, всепроникающая - и при этом совершенно не озабоченная никем из тех, кто в ней находился.

Она уже засыпала.

Медленно, наконец, по-настоящему.

Не навсегда. Просто - глубоко. Как засыпает тот, кто нашёл наконец точку, из которой когда-то начался весь этот бесконечный танец расширения и сжатия, шума и тишины, сложности и простоты.

Точку, в которую всё возвращается, рано или поздно.

Точку, где один человек сидит на крыльце, держит кружку двумя руками и говорит в конце дня: «Неплохо».

И этого было достаточно, чтобы Вселенная могла позволить себе сон.

Было тихо.

Именно так, как должно быть, когда никуда не надо спешить.