задание 5 Мост через реку Забудь-трава

  Фиолетовый туман наконец расступился, и Лихослав замер. Перед ним лежало русло реки, но в нём не было воды. Тысячи серых стеблей Забудь-травы шевелились там, как змеи, шурша и нашептывая сотни чужих имен. Через это серое море вел один-единственный мост, узкий, как зарплата библиотекаря.

  На берегу, прислонившись к лодке, которая никогда не знала влаги, стоял мужик. Молчаливый, как скала, и хмурый, как понедельник. Увидев Лихослава, он не произнес ни слова. Перевозчик даже не шелохнулся. Он лишь медленно протянул Лихославу глиняную чашу, от которой пахло свежескошенным сеном и легким безразличием.

 — Это что за дегустация? — Лихослав попытался улыбнуться, но губы не слушались.    — Ну, типа-того бесплатный морс для путников?

  Мужик молчал. Но Лихослав и без слов понял: в этой чаше был покой и забвение. Глоток — и из памяти исчезнут те самые черные дыры в его памяти, те, что жгли его ночами под ребрами, затянутся ровным розовым шрамом.

  И в этот миг Память, которая всю дорогу дразнила его обрывками, ударила по щекам.
  Он увидел себя не героем, а трусом. Тем самым днем, когда воевода набирал ополчение против истинного зла, Лихослав — тогда еще просто "Лихо" — не вышел на площадь. Он спрятался в погребе у той самой бабы Марфы, среди бочек с воблой. Он слышал крики друзей, звон стали и плач, а сам в это время грыз соленую рыбу, потому что от страха дико хотелось есть. Его амнезия не была проклятием врага. Она была его собственным позором. Он так сильно хотел забыть его, что стер всю свою жизнь, оставив лишь "хвост селёдки" как вечный, неосознанный укор.
Рука с чашей дрогнула.

 — Слышь, мужик с веслом, — Лихослав посмотрел перевозчику в глаза, которые были глубокими и пустыми, как старый сломанный телевизор. — Если я это выпью, я стану чистеньким, как новая простыня. Ни стыда, ни совести, ни воблы в сапоге, ни того погреба. Буду стоять здесь — красивый, пустой и бесполезный, как начищенный самовар без воды. Ну, типа-того, герой в вакуумной упаковке.

  Перевозчик хранил монументальное молчание.

 — Но видишь ли, в чем штука, — продолжал Лихослав, чувствуя, как Ряха одобрительно теребит его за ухо. — Если я забуду, что был трусом, я никогда не узнаю, как это — быть храбрым. Храбрость — это не отсутствие страха, это память о том, как ты прятался в бочке, и решение больше так не делать. Мудрость без шрамов — это просто цитаты из учебников, которые "Кот ученый" читал, и еще 100 лет будет цитировать под дубом.

  Лихослав посмотрел на чашу. Жидкость в ней манила прохладой и покоем.

 — Память — это не только багаж, это еще и компас. Моя пуговица знает, как держаться, а я теперь знаю, за что держусь. За свой позор я держусь, мужик. Потому что он — мой. И другой личности у меня для вас сегодня нет.

  Лихослав решительно вылил отвар прямо в шевелящуюся Забудь-траву под ногами. Трава обиженно чавкнула и на мгновение стала фиолетовой в крапинку.
 — Обойдусь. Я лучше буду помнить, почему мне стыдно, чем забуду, кто я такой. Ну, типа-того.

 Лихослав поднял голову, ожидая, что Мужик ударит его веслом или столкнет в траву.

  Перевозчик долго смотрел на пустую чашу. Затем он медленно, тяжело кивнул, словно признал в Лихославе равного. Мужик отвернулся, глядя на другой берег, и протянул Лихославу свободную руку, приглашая ступить на мост.

  Лихослав сделал первый шаг. Мост под ногами скрипел, Забудь-трава внизу тянула к нему свои серые тонкие пальцы, но он шел. Теперь он помнил всё. И это было больно. Но это было, типа-того, его прошлое, его жизнь.

  На том берегу, в фиолетовых сумерках пробивался настоящий, не придуманный свет.