Чепуха Глава 17

17

   Что  мне   еще  предъявляют.  Некую  Марью  Моревну.  Да-да,  ту  самую  на  которую  клеймо  некуда  ставить.  Якобы  женат  был  я  на  этой  ненасытной  убийце.  И  кто-то  привел  хотя  бы  один  подтверждающий  факт?  А  зачем?  Кому  придет  в  голову,  что  это  клевета?  Кащей,  он  же  плохой,  и  говорить  о  нем  можно  все,  что  угодно,  все  будет  считаться  прозрачной  родниковой  правдой.  А  придумывать  еще  и  факты,  подтверждающие  его  биографию,  зачем?  Лень.  Ошельмовали – и  спят  спокойно.
    Ну  было  дело,  заехал  я  как-то  к  ней  в  гости.  Проезжал  мимо,  подумал,  что  свои  люди,  почему  не  заехать  чаю  выпить  о  новостях  поговорить.  Встретила  приветливо,  вино  достала:  «семейка  Борджиа  ей  прислала».  Я,  естественно,   отказался,  я  же  верхом  на  лошади  и  дальше  поеду,  поэтому  мне  нельзя.  А  она  выпила,  захмелела,  стала  намекать  на  близость,  я  опять  отказался,  сославшись  на  любовь  свою  вечную.  Тогда  она  как-то  помутнела  ликом  и  вышла  на  кухню  за  чаем,  вернулась,  две  чашки  в  руках,  одна  мне,  другая  себе.  Выпил  я,  сидим,  беседа  уже  не  идет,  и  тут  мне  показалось,  что  она  смотрит  на  меня  с  каким-то  злорадным  ожиданием.  А  потом  все.  Темно.  Пришел  в  себя,  вижу –  прикован  цепями  к  стене.  Сколько  лет  она  меня  так  держала –  не  знаю,  много,  счет  потерял.  Ни  есть,  ни  пить  не  давала,  с  едой  еще  ладно,  могу  сколько  угодно  голодать,  а  с  водой  беда,  даже  клетки  тела  начинают  высыхать.  Довела  до  того,  что  на  скелете  осталась  только  кожа,  да  и  та  насквозь  прозрачная,  словно  и  нет  ее.  Немного  силы  бы  мне,  пошевелиться   чуть-чуть  и  выскользнул  бы  из  оков,  как  иголка  из  мозолистых  рук, но  ушла  силушка  вместе  с  последней  каплей  воды.
  Иногда  я  думаю,  может  причиной  неуёмной  жестокости  Моревны  была  ее  неудовлетворенность,  отсутствие  теплого  мужского  плеча  рядом.  Поэтому  и   косила  безжалостно  рать  за  ратью.  Это  я  к  тому,  что  как  и  Никита  Михалков,  не  люблю  никого  осуждать,  мне  важны  истоки,  причины  поступков  человека,  вот  и  пытаюсь  их  установить.  Но  каждый  человек – непостижимая  бездна.  Когда  и  кем  была  определена  та  или  иная  черта  характера – детектив,  в  котором  мы  так  и  не  узнаем,  кто  же  все  таки  был  преступником.  Скорее  всего,  это  что-то  с  генами,  может,  сбой,  а  может,  наследство.  Жаль,  Николай  Андреевич,  Вы  еще  не  знаете  ничего  о  генах,  не  огорчайтесь,  для  Вашей  оперы  они  и  не  к  чему.  Зато  какой  замечательный  экземпляр  злодея  была  бы  Марья  Моревна!  Ведь,  если  верить  сказителям  я  по  сравнению  с  ней  обыкновенный  дворовый  шалун.
  Еще  немного  обо  мне  и  Марье  Моревне,  потерпите.  Путешествовал  по  стране  в  полном  одиночестве  некий  Иван-царевич,  какой  по  счету  и  какого  царства  –неизвестно.  Не  знаю,  как  кому,  а  мне  неприятно  такое  вот  наплевательское  отношение  к  генеалогии  царевича.  Путешествует  он  неторопливо,  и  однажды  встречает  нашу  героиню,  она  как  раз  отдыхала  в  шатре  после  того,  как  отправила  в  мир  иной  пару  тысяч  очередных  врагов.  Чьих –  опять  не  говорится,  просто  чьих-то  врагов,  для  Марьи  Моревны  этого  достаточно.
  Увидела  она  его,  одинокого  и  голодного,  (голодного  до  познания  мира,  поясню  все-таки,  а  то  вдруг  кто  подумает  не  то).  Моревне  на  смысл  жизни  наплевать,  не  волнует  ее  эта  тема.  Молодая,  здоровая,  крепкая  женщина,  другие  у  нее  заботы  и  волнения,  распахнула  полы  шатра  и  пригласила  царевича.  Для  начала  накормила  его  с  дороги,  (здесь  разговор  идет  о  яствах  различных,  опять  не  перепутайте),  а  потом  подвергла  его  всяческим  испытаниям.  Двое  суток  испытывала.  Почему  двое,  а  не  трое,  ведь  для  порядка  все  должно  происходить  троекратно,  я  не  ведаю.  Видимо,  устали  оба.  Может  быть.  Не  знаю,  опять  же,   как  Ивану-царевичу,  а  Марье  Моревне  результаты  испытаний  понравились,  и  она  объявила  царевичу,  что  выходит  за  него  замуж.  Так  решила – и  вышла.  Иван  в  этой  процедуре  был  просто  безучастным  статистом.  Попробовал  бы  возразить!  Поэтому  он  и  не  пробовал. 
  И  вот   вопрос  -  Как  же  я  мог  быть  мужем  этой  самой  Моревны?  Ответ – Никак!  Все  мы  находимся  в  ареале  обитания  православных,  а  многоженство  и  тем  более  многомужество  в  православии  запрещено!
  Я  мог  бы,  Николай  Андреевич,  еще  о  многом  с  Вами  поговорить,  не  буду  утомлять.  Главное  сказал,  а  Вы  человек  умный  и  давно  уже  все  поняли,  но  то,  что  сделано,  уже  история  и  ее  не  вернешь.  А  я  без  обид,  ведь  музыка  прекрасна!  Но  скажу  вам  по  секрету,  что  за  следующие  сто  двадцать  лет  эту  Вашу  оперу  практически  не  ставили.  Я  не  думаю,  что  кому-то  стало  обидно  за  меня.  Нет,  причины  не  во  мне.  Причины  другие.   Видимо  кто-то  чего-то  боится.  «Кто  знает,  что  увидят  те,  кому  не  захочется  это  увидеть». А  вот  мне  не  страшно  и  обещаю  Вам,  что  поставлю  ее  в  своем  театре,  пусть  те, кто  меня  знает,  улыбнется,  а  те,  кто  нет,  пусть  сами  решают,  смеяться  или  испугаться.
   И  совсем  уж  вдогонку.  Верю,  справедливость  обо  мне  обязательно  восторжествует  и  мое  доброе  имя  очистится  от  вот  этих  вот  некрасивых  пятен  сластолюбия  и  жестокости.  Мне  совсем  не  важно,  когда,  через  тысячу,  две  тысячи  лет,  я  не  Сократ,  дождусь.  Помните,  как  в  399 году  до  нашей  эры  его  осудили  за  развращение  молодежи  и  приговорили  к  смертной  казни?  Сильный  духом  был  человек,  не  роптал,  не  умолял,  осушил  чашу  с  ядом  и  спокойно  умер.  А  через каких-то  тысяча  четыреста  с  небольшим  лет,  совсем  недавно,  в  2012  году  высокий  суд  города  Афины  его  полностью  оправдал  и  реабилитировал  (жаль  что  Вы  об  этом  не  знаете  и  никогда  не  узнаете).  Мне,  конечно,  как  и  всему  прогрессивному  человечеству  было  радостно  услышать  эту  замечательную  новость,  только  всем  нам  не  совсем  понятно,  как  воспринял,  возбудившее  всех  до  радостных  песен  решение  сам  очищенный  от  скверны  несправедливых  обвинений.  Никаких  интервью  от  счастливчика  не  последовало,  и  это  оставило  в  душах  наших  легкий  осадочек – не  поздновато  ли?  Но  как  говорится  –  лучше  поздно,  чем  никогда.  А  со  мной  такого  случиться  не  может,  слово  «поздно»  не  про  меня.  Я  дождусь!
   На  этом  заканчиваю,  здоровья  Вам  и  долгих  лет  жизни  дорогой  Николай  Андреевич!
   Будильник  прозвенел   в  шесть  тридцать,  Колобок  открыл  глаза,  и  с  изумлением  увидел   высокие  (два  семьдесят)  потолки  своей  спальни.  Через  мгновение  все  вспомнил  и  застонал  от  тоски:
   - Господи!  Ну  зачем  я  проснулся?
  Сердце  его  сжалось,  в  носу  засвербило,  жутко  захотелось  заплакать.  Не  получилось,  бабка  не  предусмотрела  в  его  конструкции  слезные  железы.  А  выразить  протест  хотелось,  нет  сил  как  хотелось,  он  схватил  подушку  и  задушил  будильник.  Для  полного  удовлетворения  попрыгал  на  подушке  и  только  после  этого  ему  немного  полегчало.  Встал,  пошел  на  зарядку.
  В  спортзале  гуру  ушу  помог  ему  настроиться  на  то,  что  главное  в  человеке - это  гармоничное  сочетание  внутреннего  и  внешнего  мира.  Колобок  настроился  и  после  этого  долго  с  остервенением  избивал  ногами  манекен  лисы.  Бил  до  тех  пор,  пока  не  заболели  ноги,  затем  принял  душ  и  пошел  завтракать.  Позавтракав,  надел  белую  рубашку,  белый  галстук,  такого  же  цвета  тройку,  белые  носки  и  туфли,  выбежал  из  дома,  запрыгнул  в  карету  и  покатил  на  встречу  с  предполагаемым  преступником.  Почему  во  всем  белом – я  думаю,  всем  понятно,  но  для  себя  запишу,  чтобы  не  забыть.  Все  должны  знать,  что  едет  он  такой  чистый  и  светлый  с  чистыми  и  светлыми  помыслами  верно  служить  закону,  и  ни  какие  грязные  руки  преступника  не  запачкают  его  мундира.