13. Павел Суровой Смех над бездной

Глава XVIII: Трон, гонор и казацкая правда

 Варшава встретила Михаила Вишневецкого неприветливо — серым дождем и надменным молчанием каменных лиц. Зал Сейма, заставленный дубовыми лавками, напоминал амфитеатр, где хищники ждали свою жертву. Воздух здесь был густым от запаха дорогого табака, амбры и застарелой спеси.

 Михаил шел к трибуне. Его кафтан из темного литовского сукна выглядел скромно на фоне золоченой парчи магнатов Потоцких и Сапег, но шел он так, что шпоры на его сапогах высекали искры из каменного пола. За ним тенью следовал Самуил Зборовский, чья рука привычно лежала на эфесе, напоминая всем, что за спиной этого «дипломата» стоит пятитысячное войско, не знающее страха.

— Слово имеет княжич Михаил, посол от Хортицкой Сечи! — выкрикнул маршалок, ударив жезлом.
По залу пронесся смешок. Князь Иеремия Потоцкий, вальяжно развалившись на передней лавке, громко, чтобы слышали все, произнес:
— Посол? Или пастух диких коней, пришедший просить овса для своей стаи?

 Зал взорвался хохотом. Но Михаил не шелохнулся. Он дождался, пока последняя волна смеха разобьется о его ледяное спокойствие.

— Я пришел не за овсом, пан Потоцкий, — голос Михаила прозвучал негромко, но в наступившей тишине он был подобен щелчку взводимого курка. — Я пришел принести вам весть о том, что солнце завтра может не взойти над вашими поместьями.

 Он развернул на столе огромную карту из тончайшей кожи. Красные пятна на ней расплывались, как настоящая кровь. — Вот ваши владения, ясневельможные паны. А вот — «Дикое поле». Вы называете нас дикарями? Хорошо. Но знайте: эти «дикари» читают Аристотеля на латыни в перерывах между тем, как отбивают ваших дочерей из татарских арканов!

 Михаил ударил ладонью по карте. — Пока вы здесь спорите о праве «вето» и о том, чья спесь выше, мой отец, князь Дмитрий, строит на Хортице замок. Он строит его не из камня, а из костей казаков, которые легли под Ислам-Керменом, защищая ваши задницы!
— Дерзость! — вскочил пан Сапега. — Ты забываешься, хлопец! Ты в Сейме Речи Посполитой, а не в корчме под Чигирином!

— Я помню, где я! — Михаил подался вперед, и его глаза вспыхнули синим пламенем, как у матери. — Это вы забыли, что за порогом вашей залы мир заканчивается! Вы торгуетесь за каждый грош на порох, а Байда уже три месяца кормит пять тысяч сабель из своего кармана! Мы — ваш щит. Но если щит будет ржавым, он треснет при первом же ударе турецкого султана. И тогда не ищите спасения в молитвах — янычары не слушают латыни, они слушают только крик тех, кого ведут в рабство!

 В зале поднялся невообразимый гвалт — та самая «курява», о которой ты говорил, соавтор. Паны вскакивали, хватались за сабли, кричали о «золотой вольности» и о том, что «быдло не смеет учить шляхту».
— Тишины! — взревел король Сигизмунд Август, подавшись вперед на троне. Его бледное лицо было напряжено. Он видел то, чего не видели ослепленные гонором магнаты: в этом молодом человеке стояла Сила новой эпохи. — Продолжай, Вишневецкий.

 Михаил выпрямился. Он медленно обвел взглядом зал.
— Мы не просим милостыни. Мы предлагаем союз. Дайте нам пушки и признание нашего реестра. Признайте казака рыцарем, а не беглым холопом. И тогда Хортица станет не просто заставой, она станет стеной, об которую разобьется Османская империя. А если нет...

 Он сделал паузу, и в этой тишине было слышно, как муха бьется в оконное стекло. — ...если нет, то когда турецкий конь будет пить воду из Вислы, не говорите, что вас не предупреждали. Байда уйдет в море. И тогда вы останетесь один на один со своей спесью и татарской сталью.

 Михаил кивнул королю, развернулся и пошел к выходу. Зборовский шел следом, хищно улыбаясь. Ни один из «ясновельможных» не посмел преградить им путь. Они поняли: перед ними не проситель. Перед ними — посол нового государства, которое еще не имеет границ на карте, но уже имеет стальную волю в сердце.

— Гляди, Самуил, — прошептал Михаил, когда они вышли на свежий воздух. — Они еще не знают, что этот день изменил всё. Сейм закончился. Начинается История.