Тщета Глава 15

Знакомое утро: привычный морозец, застывшая черным льдом Мойка, посыпанная белой крупкой заиндевевшего снега. С высоты третьего этажа перед Мстиславом открывалась прекрасная панорама Петербурга: разноцветные стены дворцов, пилястры, подпирающие портики крыш, ленивые лошади, недовольно выпускающие из ноздрей пар, если извозчику приспичивало куда-то ехать. И над всем этим - воздух, много воздуха, изливающаяся лазурь неба с приклеенными к нему розовато-оранжевыми перышками облаков. 

Мстислав любил эти утренние часы: суетятся внизу люди, - бегают, как муравьи, - мальчишки разносят газеты, идут со своим товаром лоточники, распространяя сладкий запах свежеиспеченных кренделей. А ему, Мстиславу Урванцеву, работнику умственного труда, можно никуда не спешить и спокойно выпить кофе, засервированный Фросей. В Петербурге он жил у родителей, считая такую форму бытия самой для себя благоприятной: их с Эльвирой родители были людьми сдержанными, ни во что не лезущими, даже, можно сказать, незаметными.

В особняке царила благодатная тишина, нарушаемая только звуками шагов прислуги и тиканьем часов, поставленных, кажется, в каждую из комнат. Когда эти часы принимались одновременно бить, дом на несколько мгновений погружался в какофонию самых разнообразных звуков и даже, кажется, вздрагивал от неожиданности, - но уже через минуту все снова затихало и неизменно проваливалось в дремоту. 

Удачно, как им представлялось, выдав Эльвиру замуж, родители ушли друг в друга, а больше - каждый в себя, разрешая друг другу жить своими маленькими радостями и при желании скромно ими делиться. В жизнь старшего сына вмешиваться и не думали: своя голова на плечах, да и с женитьбой его никто не торопил, - возраст вроде позволял еще погулять. Доходило до того, что обитатели дома иногда не знали, тут ли он или остался в Кронштадте, где у него также была квартира. Мстслав ни перед кем не отчитывался в своих приходах и уходах, принимал пишу и пил кофе чаще всего в одиночестве, о домашних делах справлялся у Фроси. Отец с матерью были уверены, что никого из посторонних и ненадежных людей Мстислав никогда не приведет в дом. Его педантичность в соблюдении индивидуальных границ граничила с маниакальностью. Это же качество родители прекрасно использовали, поручив Мстиславу приглядывать за младшей сестрой. Ничего, если пригляд зачастую принимал форму тотального контроля - зато все были спокойны. Кроме, пожалуй, самой Эльвиры. Кажется, что и квартиру в Кронштадте Мстиславу приобрели именно с той целью, чтобы ревизовать чету Премиловых.

Мстислав прекрасно отдавал себе отчёт в своих наклонностях, и до сей поры они не мешали ему жить, напротив. Он был твёрдо уверен, что управляет всеми процессами своей жизни, - и оттого твёрдо стоит на ногах. Но что же случилось вчера? Что это была за странная, спонтанная и абсолютно несвойственная ему выходка - поделиться одеждой, не верхней только, но и нательной, с малознакомой девушкой? Это уж совсем какой-то импульс, фантазия, которую он не смог обуздать.

Обычно Мстислав уходил от любого телесного контакта, не позволяя окружающим проникать дальше его руки. Снисходя до сухих рукопожатий с мужчинами, с женщинами он ограничивался лишь коротким, не выходящим за рамки дозволенного обменом взглядами. А тут что-то невероятное, непредсказуемое нашло на него: он смело распахнул дверцы своего гардероба и не раздумывая вынул оттуда свои рубашки, сразу несколько, хотя нужна была всего одна.

Подойдя совсем близко к окну, Мстислав пригубил из крошечной чашки кофе. На стекле перед его губами возникло и сразу растаяло облачко пара. Мстиславу отчего-то захотелось улыбнуться этому облачку, пока оно не до конца умерло. Мужчина пребывал в каком-то несвойственном для него настроении; он пытался вспомнить свои ощущения накануне, ответить самому себе, почему так легко принял Олимпиаду в свой дом, одел в свою одежду, - и не мог вспомнить, как будто бы тот момент растаял, как это облако на стекле, не оставив после себя никакого следа. Это был как провал в памяти, провал во времени, провал в мировоззрении. На короткий момент Мстислав, кажется, перестал себя контролировать, и, хотя Урванцев ничего толком не помнил, он ощущал какое-то бессознательное приятное чувство, думая о вчерашнем дне. «Нет, это было бы глупо, в неё влюбиться!» - думал он, как думает каждый человек, внутри которого уже происходит что-то, заставляющее думать его о любви.

Он вспоминал, как увидел Олимпиаду в своей рубашке поверх ее кружевного корсета,- и это разжигало в нём неясное, но такое жгуче-приятное ощущение какого-то единения с этой девушкой, чужой женой. Как будто он подошел - и заключил ее в свои объятия. И, о странно! - не испытал при этом привычного отторжения и брезгливости и хоть какого-то угрызения совести, потому как, вообще-то, Олимпиада по праву принадлежала другому мужчине. Этого не было в его мыслях, а было другое: как шёл к ее каштановым завиткам и серо-зеленым глазам его батист цвета топленого молока!

Сегодня Олимпиада должна была приехать в Петербург для того, чтобы якобы навестить родителей. На самом деле она ехала, чтобы Мстислав смог передать ей ходатайство к Принцу Ольденбургскому. Потом она действительно отправится к Шишкиным, чтобы упросить папеньку доставить Александру Петровичу конверт. Более того, она вместе с отцом поедет на Аптекарский остров, чтобы, как ей казалось, лично проследить за передачей конверта, - так ей представлялось надежнее.

Мстислав, непонятно почему, ждал появления Олимпиады у себя с каким-то если не волнением, то трепетом. Ему хотелось, чтобы она вошла к нему, оценила аскетичность обстановки и, через неё, - характер хозяина. Мстиславу казалось, что Олимпиада - как раз та редкостная девушка, которая способна оценить аскетизм. Хотя аскетизм Мстислава был каким-то эстетическим, даже рафинированным, - не имея ничего общего с лишением себя земных удовольствий. Скорее это было стремление внести, впрыснуть, как из шприца, простоту и строгость в свои манеры и обстановку.

Каково же было его удивление, когда Фрося провела в его кабинет Олимпиаду, - на какое-то время он даже лишился дара речи, разглядывая короткие завитки, выбивающиеся из-под модной шляпки-таблетки с плоской тульей и красивой вуалью, набрасывающей тень на резкие и какие-то даже скорбные черты лица мадмуазель Угрюмовой. Олимпиада не обратила на его замешательство ни малейшего внимания, прошла в комнату весьма смело и протянула руку, затянутую в фетровую перчатку. Не поцелуя искала эта рука, но стремилась скорее завладеть драгоценным посланием. Однако, такая резкость, могущая показаться кому угодно бестактностью, была отчего-то симпатична Мстиславу.

- Вы, похоже, сегодня не в настроении? - спросил он.

- Отнюдь. Я, наверное, слишком напряжена и оттого мне не до любезностей, простите. Конечно же, здравствуйте…

- Здравствуйте! Что вы сделали с волосами? - поинтересовался Мстислав, передавая Олимпиаде конверт с ходатайством.

- Я… я их обрезала, - как можно проще ответила Олимпиада, но ощущалось, что ей как будто мешает говорить комок в горле.

- Я это вижу, но зачем?

Ответ на этот вопрос можно было искать не давеча, как в то же утро, - настолько спонтанным стало это решение. Но в той же степени, в какой оно было сиюминутным, это решение было бескомпромиссным. Проводя Михаила на службу, Оля решила ещё раз примерить свой мужской образ, - и все в нём решительно перестало её устраивать. Недостаточный рост, узкие плечи, а волосы - волосы, наоборот, были настолько объемными, что их невозможно было спрятать под фуражкой. Они рассыпАлись, выбивались наружу, создавали на голове подозрительную шишку, - одним словом, обещали испортить все предприятие.

Оля начала паниковать: и это при том, что никакого разрешения от Принца Ольденбургского ещё даже не было получено. Осмотрев себя бедственным взглядом, быстро оделась - и отправилась к Эльвире. Та уже поджидала подругу, так как они условились репетировать макияж, но то, что последовало в следующую минуту, было слишком неожиданно, - как обухом по голове. Оля уселась перед большим зеркалом в будуаре Эльвиры и, кивнув на ножницы, приказала:

- Режь!

- Что резать? - опешила Эля.

- Волосы режь!

- Ты с ума сошла! - воскликнула Эля. - Нет. Нет! Я не буду. Такую красоту - и под нож!

Оля понимала, что, ещё минута промедления, - и она сама сдастся, отступит. Помогало лишь то, что она никогда не считала себя красивой. Девушка решительно встала, взяла большие ножницы, которыми Эльвира нарезала куски холста, наклонилась вперёд и начала наугад кромсать свою шевелюру.

- Не хочешь мне помочь, я сделаю это сама!

- Да ты - одержимая! - воскликнула Эльвира.

Локоны полетели на пол, как ненужная пакля. Если бы только волосы могли говорить, то сейчас в комнате у Эльвиры стоял бы стон и плач, и раздавались бы мольбы о пощаде. Их было много - целое воинство красивых и безоружных, которые никак не могли защититься. Их весьма неаккуратно и неопрятно косили острым лезвием, - и им оставалось только падать, тускнея и потухая на глазах. Хотя нет… они были еще тёплые, в них пульсировала жизнь и они по привычке ещё старались высосать из своих корней живительные силы. Казалось даже, что они что-то понимали… Не зря же у древних, как читала Эльвира в новомодных эзотерических журналах, волосы считались проводником энергии с небес на землю.

- Подожди, хватит этого разбоя! Я сама. Я помогу тебе, слышишь?

Чиканье ножниц прекратилось и, удовлетворенная, Оля снова опустилась в кресло. Голова была непривычно лёгкая, как опушившийся одуванчик; короткие волосы разметались в разные стороны.

Но как только Оля встретилась глазами со своим отражением в зеркале, она тихонько простонала.

- Ооо, - и это «ооо» выразило неподдельную муку. Оле, всегда носившей длинные волосы, было жутко видеть себя обкромсанной, - ощущения сродни тем, как если бы кто-то совершил над ней насилие. Однажды она уже испытывала подобное унижение, - в Ханое, когда неизвестные напали на неё. Слава Богу, они не посягнули на самое главное, - но девушке тогда хорошенько досталось: ее сильно избили, испортили вещи, разорвали книги, на которые она потратила последние сбережения. Это был акт запугивания: чужестранцев, - особенно тех, от кого, как казалось, исходила угроза местным традициям, не жаловали. «Наверное, я была последней, кто собрался бы посягать на их традиции!» - впоследствие думала Олимпиада, стоило призракам прошлого снова заявить о себе. Она гнала эти воспоминания, - но теперь, перед этим зеркалом, отразившим жалкое существо, полутени и фантомы с лихвой настигли её, противно гогоча и потешаясь над шелковыми прядями, безжизненно валяющимися на полу.

Нужно было сдержаться, не показать свою слабость Эльвире, которая с ужасом в глазах перехватила ножницы и теперь безнадежно перебирала оцепенелыми пальцами непослушные завитки на голове у подруги, придумывая, чем тут можно помочь.

- Ничего, не раскисай! - воскликнула Оля. - Это даже модно, сейчас многие прогрессивные девушки коротко стригутся.

- Ну да… Можно полистать модные журналы и попытаться повторить какую-нибудь модель…

- Неужели вы решились остричь волосы только ради того, чтобы попасть в Чумный? - изумился Мстислав, с любопытством разглядывая новую Олимпиаду. Она, безусловно, утратила честь своей привлекательности, - но, черт побери, взамен приобрела какой-то еле уловимый шарм, напоминающий шлейф изысканных духов. Уложенные горячими щипцами волны её волос в соединении с невыразимо грустными глазами, которые то застывали на одном предмете, то лихорадочно носились, перескакивая с тревоги на тревогу, делали её образ фатально манящим. Мстислав осознавал, что эта девушка нравится ему все сильнее.