12

Проснулась она рано-рано, раньше солнца. Приподняла голову, оглядывая своих подопечных, все ли целы?
В утренних сумерках увидела, что все. Почувствовала по мерному дыханию, что спят, а вот лиц пока не разглядела.
Бабка осторожно зашевелилась, стараясь не потревожить девок – рано ещё. Сама же решила добавить в костёр немного дров, прогорел почти.
Попыталась вспомнить вчерашнюю мысль, она всё ещё тревожила душу. Кажется, что-то собиралась сделать.
Ах да. Хотела найти что-нибудь помясистее, чем их еда в последнее время. Мяса-то в лесу полным-полно... бегает. А девки худющие, как рябинки. Про Митьку вообще говорить нечего – одни глаза остались.
Что ж, тогда пора на охоту.
Взяла свой единственный узелок, отошла подальше, чтобы никого не разбудить, пока будет выбирать оружие. Развернула…
Не густо. Лапти. Обрывки верёвок. Лента. Осколок зеркала. Гребешок. Тряпки. Нож. Всё.
Поколебавшись, взяла кусок верёвки подлинней, тряпку - остаток чьей-то былой рубахи в поле нашла, и нож. Оглянулась, соображая, в какой стороне зверя побольше будет, чтобы уж наверняка, и сделала шаг в зелёную чащу.
Солнце взошло. Его самого пока не видать, но сосновые верхушки позолотились, птицы начали свой утренний трезвон, и бабка настороженно огляделась по сторонам. Никого.
Но не может этого быть. Зверем лес так и кишит, только тот пугливый очень. Надо тихо.
И Нюра двинулась дальше почти на цыпочках.
Вверху часто застучал дятел. Бабка не отказалась бы и от такой заправки в уху, да как достать? Бросила алчный взгляд в густую крону. Увидела у ствола ярко-красную головку, освещённую утренним лучом. Дятел занимался своим делом, бабку не удостоил вниманием. Да уж, вздохнула. Птица птице рознь, и дятел – это не петух, голыми руками не возьмёшь.
Неподалёку на ветке сидела белка. Грызла что-то. Бабка прищурила глаз. Никогда не ела беличьего мяса.
Пощупала нож. Потрогала верёвку. На всякий случай позвала:
- Кис-кис-кис…
Сверху посыпался мусор. Остатки беличьего завтрака. Сама же хвостатая живо повернулась и брызнула на другую ветку. Не потому, что бабку испугалась, а, кажется, по своим беличьим делам. Нюру она, похоже, не заметила.
«Ладно… Надо по земле смотреть. Что это я, правда, голову задрала? Как будто смогу наверх залезть… Как будто меня кто-то будет ждать, пока я буду лезть!»
И Нюра обратила внимание долу.
Батюшки! Грибы! Белые!
В другое время они долго бы не стояли, в другое время бабка их мигом в подол бы уложила, но тут отвернулась. Теперь не другое время. Теперь надо мясо добывать. Пошла дальше.
Справа что-то зашевелилось - Нюра уловила боковым зрением. Лихо развернулась, готовая броситься на добычу. Ёж. Фыркнул, заторопился ножками в кусты. Сердце бабкино стрельнуло куда-то в шею – вот оно… мясо!
Глаза расширились, руки стали нащупывать тряпку, разворачивать её, ноги заторопились в кусты за ежом.
Ветки остановили. Чуть не проткнули выпученные глаза.
Бабка опустилась на колени и поползла дале.
Но ежу удобнее. Он уже выбрался из куста с другой стороны. А Нюра запуталась всеми своими тряпками, верёвками и многочисленными выпирающими частями тела между тонких колючих стволов.
Пока выбиралась, ежа и след простыл.
Но неудача не остудила охотничьего азарта. Наоборот. Бабка поняла, что это была лишь лёгкая разминка. Теперь всё начнётся по-серьёзному. И она стрельнула глазами по сторонам.
Батюшки! А ведь каждая травинка, каждый сучок выделяется. А она-то думала, что плохо видит. А оказывается, по-настоящему и не смотрела ведь.
Сбоку в траве мелькнул чёрный хвост. Змея. Гадюка.
В другое время бабка замерла бы от страха, чтобы аспид подколодный мимо прополз, не заметил. Теперь бы этого аспида не упустить! Да на угли его! Да отведать мясца подколодного. И бабуля нырнула следом.
Но бежать за змеёй, следя, чтобы чёрный хвост не затерялся в траве, разворачивать на ходу для броска тряпку и нащупывать в кармане нож одновременно оказалось слишком сложно. Нюра не заметила сук, угодила широким лаптем по него и почувствовала, что полетела. Долго летела…
Но руки всё равно не успели бросить охотничьи приспособления и выкинуться вперёд, чтобы защитить свою хозяйку, и Нюра ухнулась животом на землю.
Хотя каким животом? До живота там ещё много места. Потому что живот уже давно к хребту присох. Но рёбрам досталось. Боль была такая, что бабка испугалась, что сломалась вся, как сухая одинокая былинка в поле в непогоду. Лежала несколько минут, опасаясь шелохнуться. Но потом закряхтела.
Дальше пошла уже поспокойней. И немного равнодушней к охоте. Почувствовала, что это не её. Отродясь за зверем не гонялась, видно, нечего и начинать.
И тут он! Заяц! Серый! Сидит в ямочке, ушки прижал, спит!
Приятная неожиданность ударила в рёбра не хуже, чем чуть раньше мать-земля. Бабка вновь почувствовала азарт. Вот они ушки. Чуть вздрагивают во сне. Нагнись лишь только.
Но сначала нужно подойти...
Бабке показалось, что она приподнялась. Так ей захотелось сделать всё бесшумно, что она немного взмыла в воздух. На земле остались лишь широкие носы лаптей. Но они почти не считались.
Вот он заяц. Не чует её. Спит. Бабка уже над ним. Стала медленно сгибать спину, одновременно вытягивая вперёд дрожащую от предвкушения крючковатую руку.
Вот они ушки. Бабка выбрала место, чтобы ухватиться за них покрепче. Ещё миг…
И в следующий миг заяц заверещал препротивнищим голосом.
А потом стал выворачиваться, полосуя бабку, словно несколькими ножами одновременно.
Бабка некоторое время держалась, пытаясь усмирить косого второй рукой, но досталось и второй руке.
И лишь когда заячья лапа полоснула по лицу, бабка поняла, что этой трофей не для неё. Уж больно дикий. Она разжала руку.
Долго смотрела вслед удирающему зайцу. Потом перевела взгляд на израненные руки. Потрогала лицо…
Пора возвращаться с охоты.