Края Безмолвия 17 Бунт на Миноносце 166

В 1885-м году, где-то за полгода до окончания ужасной семилетней бойни, на внутреннем рейде Дессау стоял маленький номерной миноносец и грузил уголь. Погрузка угля с баркасов дело грязное и тяжкое, а команды номерных состоят из  человек двадцати с небольшим матросов и трёх-четырёх офицеров.

К пяти часам пополудни погрузка была окончена, палуба вымыта, а усталые и грязные люди спустились в кубрик, где выяснилась первая неприятность - почти холодная вода в душе. Посланый в машину юнга обнаружил, что огонь под вспомогательным баком почти не горит - так-де велел машинный маат. Номерной не именной, офицера-механика не положено. Боцман, кстати в том же чине, поднялся в рубку и доложил вахтенному - лейтенанту Шульцу. Тот, надо отдать ему должное, немедля рявкнул в трубу "Прогреть воду как следует!" С душем разрешилось, через час люди смогли вымыться и наполнить горячей водой стиральные корыта, но осадочек остался.

Следующая неприятность приключилась в семь с половиною часов вечера, когда с камбуза вместо положенного после угольной погрузки гуляша или айнтопфа принесли бигус, причём с жалкими каплями фарша вместо мяса. Зато варёной капусты грохнули от души.

Матросы зароптали - морские традиции дело святое. Это где такое видано - вонючей капустой экипаж после "чёрной ломоты" кормить! Бачок надели коку на голову, перевернули вверх дном камбуз, но мяса не нашли. Зато нашли анкерок рому и две палки колбасы. Ром вскружил горячие головы, поднял со дна старые обиды и первым делом досталось плачущему от ожога коку - его так ударили в живот, что бедняга умер в мучениях прямо у камбуза.

Толпа вооружилась чем рогули послали - кто ножами из того же камбуза, кто швабрами - и кинулась наверх, но тут оказалось, что при первых раскатах грома оба маата - машинный и боцман - наглухо закрыли на внешние задрайки все двери, что вели на верхнюю палубу, и доложили командиру корабля обер-лейтенанту Доберу.

Добер попытался решить проблему своим командирским голосом, но сделал большую ошибку: он велел открыть световой люк носового кубрика чтобы не орать через дверь. Наклонившись над квадратным отверстием, офицер получил пулю в шею. Откуда внизу взялся револьвер так и не выяснили, но в событиях образовался второй покойник.

Лейтенант Шульц, боцман Ожечка и маат машинной команды Бруссер живо спустили ялик и удрали с миноносца, пока их не разорвала в клочья пьяная матросня. Собственно, ялик начали спускать сразу после открытия люка - Бруссеру было чего опасаться, плётку он использовал часто.

Увидев, что последние командиры уносят ноги, выбравшиеся через люк бунтовщики развернули носовое револьверное орудие 23лн и открыли огонь. Холодный зимний вечер резко перестал быть томным.

Второй лейтенант - Киссер - спал в своей каюте после вахты. Беглецы забыли про него в страхе. Он проснулся от выстрелов, высунул голову в иллюминатор и  получил по морде. Юный зауряд-лейтенант задраился, вооружился своим "рейхспистолем" - дешёвым восьмилинейным револьверчиком военного времени - и на стук в дверь заявил, что пристрелит любого, кто полезет к нему в каюту. Хотя в "писте" семь патронов, а мятежников было втрое больше, третьим покойником никто быть не захотел и моряки ограничились расклинкой двери в каюту боевитого юноши. Иллюминатор завесили тряпкой, чтобы тот не видел что происходит, и пообещали  зажарить на обед самого Киссера, как крысу.

Между тем ялик с  Шульцем и явившими чудеса гребли маатами спрятался от косоглазых канониров за линейным крейсером "Адмирал Оффенберг". Оттуда спустили трап, и перед глазами капитана цур зее Кроденбурга предстали три дрожащие особы.

Кроденбург быстро выяснил что произошло, и на "Оффенберге" сыграли боевую тревогу, а также отбили прожектором сообщение на соседние корабли.

Дежурные миноносцы развернулись поперёк входа на внешний рейд и стволы их пятидесятисемилинейных орудий уставились на "№166".

Мятежники сообразили, что события развиваются не в их пользу. Они подняли пары, выбрали якорь  и двинулись с места стоянки в гущу коммерческих пароходов. Но парни не учли того, что первой по ходу стояла на бочках градантская посудина. Это была прямая наследница галеры, очень похожая на неё по обводам, но с парусным вооружением бригантины и паровой машиной, приводившейся на бортовые колёса.

С градантского парохода просигналили на "Оффенберг" - "Прошу огонь не открывать", - и открыли его сами, подтвердив давнее подозрение, что Градант наплевал на решения Ледонского Морского Конгресса 1861-го года, воспрещавшие иметь оружие мощнее револьвера на коммерческих судах. Где уж эти сукины дети прятали пушки, по темноте так и не поняли, зато канониры "Косатки" проявили отменную выучку, с пятого выстрела влепив снаряд в разлетевшийся на щепки мостик миноносца. Матросы перевели управление на румпельное отделение, но сделать им это удалось не сразу. "Номер 166" получил два попадания - в трубу и ниже ватерлинии в носу.

"Косатка" задробила огонь, снялась с бочек и бодро почапала к выходу из Дессау, не дожидаясь визита береговых жандармов и таможни, что уже грузились в паровой катер. Военные моряки её пропустили, и наследники пиратов растворились в ночи.

Миноносец принял воды в носовой кубрик и румпельное отделение, потеряв и ход, и управление. Мятежники спустили второй ялик, но его быстро перехватили высланные с эскадры паровые катера, а к "166-му" подошёл буксир с абордажной командой "Оффенберга". Мятеж был подавлен, а миноносец уведён в док на ремонт.

Всего погибло семь человек - командир обер-лейтенант Добер, кок Прушка и пятеро мятежников - трое на мостике, двое в ялике при перестрелке с катерниками. Именно в ялике оказался матрос Медьеши с револьвером. Большинство на миноносце, кстати, были с юго-запада Арганда, из Адрии. Адриши народ горячий, резкий, боевитый. Ничего удивительного, что доведённые до бешенства дурным обращением люди взбунтовались. 

Трибунал, впрочем, не особо вникал в такие мелочи.



- Я сам исповедовал нескольких несчастных перед расстрелом, - продолжал патер Иоанн, поглаживая ручного лиса меж ушей. - Откуда и знаю подробности.

- Это, конечно, печально, святой отец, - сказал Маутцен. - Но какое отношение мятеж имеет к "Пикам"?

- После этого случая на эскадре что называется закрутили гайки. Между прочим, мясо в кладовой на "сто шестьдесят шестом" было - консервы, правда. Но бигус могли бы приготовить по-человечески. Ожечка в конце концов сознался, что Добер приторговывал припасами на чёрном рынке. Адмирал фон Унштейн крепко взгрел офицеров эскадры, а те - матросов. К концу войны Остзеефлоте был сборищем бешеных псов - все подозревали всех. Когда пришёл приказ на Очищение, жандармы попросили помощи у адмирала. И вот тут-то экипажи отыгрались на беззащитных обывателях самым жестоким образом.

Мужчины переглянулись.

- Даже самые отчаявшиеся и безразличные до сих пор не решаются занять жилища наших бедных ундманов и орков в улочках Нижнего Дессау. Говорят, тени убитых до сих пор бродят ночами под их крышами. Некоторые обыватели пытались защитить соседей, но их участь была ещё более ужасна, - Патер закрыл лицо руками. - После того, что там творилось двое суток подряд, из людей не выжил никто. Лишь немногим нелюдям удалось укрыться под крылом нашего Ордена и Ордена Милосердных Братьев.

 Он опустил ладони на колени и закончил:

- До войны в Дессау жило около трёх тысяч нелюдей, уехало же в нашем конвое не более двух десятков. Если пожелаете, братья покажут вам могилы тех, кто умерли от ран здесь, в нашей обители.

- "Пики" Дессау в основном из моряков, верно? - спросил Пауль.

- Разумеется, - склонил голову настоятель. - В "Боцмане" находится резиденция фрегаттен-капитана Клазевица, секретаря отделения Союза. В этих домиках над портом целый лабиринт, сын мой. Уж не ведаю, что произошло между вашим братом и герром Клазевицем, скорее всего, он даже не добрался до него.

- Почему? - спросил Пауль.

- Мне ведомо, сын мой, что в вашей команде есть волчард, а стало быть вы не испытываете неприязни к тем, кто не принадлежит к человеческому роду. В задней комнате "Боцмана" устроен "Зал Славы", как его именует хозяин. С засушенными и замаринованными головами жертв тех страшных дней и ночей. Герра Николауса начали бить за стойкой, вытащив именно из задних комнат. Благодаря этому наши друзья и сумели вовремя прийти на помощь. Спустись он ниже... - патер воздел руки к потолку и закатил глаза.

- Откуда вам известно про волка? - спросил играющий желваками Лаузен.

- В одной из пивных нынче ночью сказывали о жутком разумном создании, что до полусмерти напугало одного жестянщика и крепко отделало второго. Наш добрый знакомец сложил сведения в корзину ума и сделал вывод, что дирижабль охраняется именно волчардом. А кто прибыл на воздушном корабле, стало известно при вашем визите в госпиталь. Кстати, господа офицеры, вас разыскивают как пропавших без вести. Не стоит появляться на улицах. Я прикажу заложить закрытую карету. Не сомневаюсь, нам ещё есть о чём поговорить, господин барон. Вы пока мне до конца не доверяете и правильно делаете. В вашем положении не стоит быть слишком доверчивым. Всё же позволю спросить - вы собираетесь поступить по закону гор?

- Пока не знаю, - выдавил из себя ошарашенный Пауль. - Но вы поразили меня в самое сердце, святой отец! Мы ведь знали Гюнтера Клазевица до войны. Он был нам добрым знакомцем - и вдруг озверевшее чудище! А ваш монастырь - словно осаждённая крепость!

- Когда в противниках весь старый Остзеефлот и часть нового, градская жандармерия и "Пиккельхаубе", имеющий огромной влияние на питомцев Кайзерфлоттеншулле, приходится принимать исключительные меры. Нашу часовню в городе сожгли, а начальник жандармов заявил, что это кара Вечного - молния.

- Да, - выдал Лаузен. - Всё это стоит обдумать. Можно взглянуть на могилы, отче?

- Конечно, сын мой, - склонил голову настоятель и легонько хлопнул ладонью по кнопке электрического звонка.



Оставшись в одиночестве отец Иоанн сложил пальцы в замок и задал вопрос:

- Станет ли он мстить?

- Это будет славная охота, - протявкал лис голосом сгинувшего в лесах Томаса Садринека.



Вечером на лугу опять развели костёр - и ужин согреть и так, посидеть у огня. Тепло, солёный ветерок с моря. Тихо. Точнее, было тихо, пока Пауль не поведал своим людям и вынырнувшему из темноты Рурро о том, что сотворили с братом. Горцы народ сдержанный, но ругательства их ёмкие и сочные. Если на равнинах Мобеша проклятия связаны с рогулями и непристойностями, а в низинах Арганда - с нечистотами и сортиром, то горцы пожелают недругу зависнуть в шивере или сгореть в кабачке, а то и потеряться в пещере. Когда в адрес "пик" было высказано полтора десятка таких пожеланий, Пауль поднял руку:

- Довольно, друзья! Колыхать ветер может всякий. Горы не простят мне, если я нарушу их закон.

- Верно, - качнул головой Бонке. - Кто гор не слышит - тому обочь них не жить.

Винтерс нахмурился - затея пришлась ему не по нраву:

- Простите, капитан, но я считал вас прогрессивным человеком.

- Есть неизменные вещи, - отрезал маленький барон.

Он сам немного сомневался в своих словах. Жизнь в городах, учёба, чтение, переписка с друзьями разрушало представление о мире, основаное на древних традициях и неписаных законах жизни, принятых на горном плато, что столетиями стояло отрезаным от внешнего мира. Даже сейчас, когда вниз сбегают стальная нить и шоссе, с Реминдского плато ведут всего три пути - уже упомянутые и ещё одна тропа через ту самую долину Пурпурного ручья. Зимой их может завалить снегом, а летом - камнепадом. Всё-таки связь с внешним миром у таких мест очень хрупкая, а потому старый уклад куда крепче держится за скалы, чем за фундаменты городских построек.

Горное плато или долина меж хребтов похожа на остров. Прогресс, газеты, смешение народов - это там, за перевалами. Тут как привыкли, так и живём. И нечего всяким умникам дуть нам в уши о прогрессе.

Вот и Пауль фон Эбсен, хоть и был сыном своего времени, но был также и внуком седых скал и братом Двух Сестёр. А потому он сказал:

- Вас никто не заставляет, герр Винтерс. А вот я хочу посмотреть в глаза этой змее Гунти.

- Вы до него не доберётесь, капитан, - с сомнением протянул Пруманн. - Не вечно же он там сидит. И сидит он не в кабачке, а где-то ещё, наверное.

- Сегодня десятое, - заметил Лемке. - Двенадцатое - день основания "Пик". Они же точно соберутся попить пивка, поорать песни. Секретарь отделения наверняка припрётся речугу задвинуть, со старыми дураками поручкаться. 

- Хорошо бы выяснить где у него логово, - предложил Бонке. - Ваша Милость, потолкуйте-ка ещё раз со святым отцом! Вдруг подбросит идейку.

- Ваш святой отец попросту решил загрести жар вашими руками, - буркнул Винтерс. - У него там, небось, толпа рыл в сто. Что же он сам им морду не начистит?

- Против него не только "пики", - Пауль закусил губу, размышляя над словами механика. А что если Вилли прав и отец Иоанн действительно решил использовать пришлых, а сам остаться как бы ни при чём? Бросать позиции - сиречь монастырь - ему неохота. Нет, надо и его привлечь. Настоятеля монастыря будет защищать церковь, а кто защитит людей Пауля? - Хорошо, я телефонирую ему с утра из какого-нибудь кафе. Он должен знать город и - возможно - домик, соединённый с этим самым "Боцманом".

- Уррр... - напомнил о себе волчард.

- Рурро! - воскликнул Пруманн. - Господин, вот кого можно запустить с парадного хода! Они же под себя наложат!

- Как бы там кучи револьверов не оказалось, - с сомнением покачал головой Винтерс. - Люди-то военные.

- Тогда в сопровождении пары человек с оружием, - сбавил обороты рулевой.

- Сначала пусть господин барон потолкует с этим святошей, - отрезал механик. - А то подзуживать все горазды, а как до дела - так в кусты!