16. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава XVI. Сталь и колыбель будущего

 1144 год. Бристольский замок.

 Англия застыла в кровавом тупике. Поля заросли чертополохом, а по дорогам рыскали волки, откормленные на телах павших. Но в Бристоле, за мощными стенами, которые так и не смог взять Стефан, ковалось нечто более опасное для узурпатора, чем любая армия. Там рос Генрих, старший сын Матильды. Ему было одиннадцать лет, и в его жилах бурлила гремучая смесь анжуйского пламени и нормандского льда.

 Утро было влажным и прохладным. Гастон де Периньи стоял посреди тренировочной площадки, посыпав её свежим песком. За эти годы его виски заметно поседели, а морщины у глаз пролегли глубже, но движения остались такими же экономными и хищными, как у старого волка.

 Напротив него стоял Генрих. Мальчик был невысок для своего возраста, коренаст и широк в кости, как его дед, старый король-лев. Его рыжевато-золотистые волосы были обрезаны коротко, а лицо, усыпанное веснушками, горело от напряжения. В руках он держал тренировочный меч из тяжелого ясеня, обитый свинцом для веса.
— Опять ты замахиваешься, как дровосек, Генри! — голос Гастона хлестнул, как бич. — Меч — это не топор. Меч — это продолжение твоего взгляда. Если ты раскроешь плечо, любой наемник Стефана выпустит тебе кишки раньше, чем ты вспомнишь свое имя.

— Моё имя — Генрих, сын Императрицы! — огрызнулся мальчик, бросаясь в атаку.
Гастон легким движением ушел с линии удара и концом своего деревянного клинка чувствительно ткнул принца под ребра. Генрих охнул и повалился в песок.
— В земле нет титулов, парень, — Гастон протянул ему руку, помогая подняться. — Там лежат только те, кто был медленным, и те, кто был глупым. Твоя мать прошла по льду Темзы не потому, что она Императрица, а потому, что она знала, когда нужно затаить дыхание.

 Они не заметили, как на крытой галерее, выходящей во двор, появилась Матильда. Она стояла в тени каменных арок, опершись на колонну. На ней было простое платье из серой шерсти — в Бристоле она редко носила шелк, предпочитая облик воительницы, делящей тяготы с гарнизоном. Её лицо, когда-то прекрасное, теперь было похоже на чеканный щит, избитый в сражениях.

 Гастон увидел её и коротко поклонился. Генрих, вытирая пот со лба рукавом камизы, тоже обернулся.
— Мама! Гастон говорит, что я бьюсь как крестьянин! — выкрикнул он.
Матильда медленно сошла вниз по ступеням. Её шаги по плитам двора звучали твердо. Она подошла к сыну, взяла его лицо в свои узкие, сильные ладони и посмотрела прямо в глаза.
— Гастон прав, Генри, — тихо сказала она. — Чтобы вернуть то, что принадлежит тебе, ты должен быть острее этого меча. Стефан — рыцарь, он верит в правила. Но Англия — это дикий зверь. Если ты не сможешь объездить его, он сожрет тебя, как сожрал моего отца и едва не сожрал меня.

 Она повернулась к Гастону.
— Как его успехи, друг мой?
— У него тяжелая рука, мадам, — Гастон убрал меч. — Но у него быстрый ум. Он схватывает суть раньше, чем я заканчиваю объяснение. В нем есть то, чего не хватает вашему кузену Стефану — терпение охотника.
— Терпение... — Матильда горько улыбнулась. — Я потратила десять лет на терпение. Моя молодость осталась в снегах Оксфорда и грязи Винчестера. Гастон, я хочу, чтобы ты взял его с собой.

— Куда, мадам?
— В леса. К твоему другу Бертрану. Пусть принц Англии узнает, как пахнет костер разбойника и как спят в седле, когда за тобой гонится погоня. Пусть он увидит страну такой, какая она есть, а не такой, какой её рисуют в молитвенниках.
Генрих восторженно вскрикнул, но Матильда жестом заставила его замолчать.

— Это не прогулка, сын. Если ты попадешься в лапы Стефана, я не смогу тебя обменять. Второго короля у меня в плену нет. Гастон, ты отвечаешь за него своей жизнью.
— Как и за вашу все эти годы, мадам, — Гастон поправил перевязь. — Мы выезжаем на закате.Спустя два дня, глубоко в лесах Уилтшира, три тени сидели у крошечного, почти не дающего дыма костра. Из тьмы бесшумно появился Бертран Хромой. Он стал еще суше, его лицо превратилось в переплетение шрамов и морщин, но глаза светились всё тем же дьявольским умом.

— Кого ты мне привел, Гастон? — Бертран прищурился, глядя на Генриха. — Слишком чистые сапоги для моих лесов.
— Это будущий король, Бертран, — сказал Гастон. — Приучай его к запаху дегтя и чеснока.

 Бертран хмыкнул, присел рядом и протянул мальчику нож с куском поджаренного сала.
— Король, значит? Слушай сюда, малец. В Лондоне сидит один король. В Бристоле твоя мать называет себя Госпожой. А здесь, в лесу, король — тот, у кого стрела быстрее. Знаешь, почему Стефан всё еще жив?

— У него много рыцарей, — буркнул Генрих, жадно жуя.
— Нет, — покачал головой Бертран. — Потому что он не знает, как живут те, кто платит ему налоги. Он не знает, что такое гнилая солома в постели и когда единственная радость — не быть повешенным на рассвете. Если ты хочешь править нами — ты должен знать наши беды лучше, чем свои молитвы. Твоя мать это поняла слишком поздно. Она — Императрица, она выше земли. А ты... ты должен быть самой землей.

 Генрих слушал, не отрываясь. Гастон наблюдал за ними, грея руки у огня. Он видел, как слова разбойника падают в благодатную почву. Матильда была права: Англии нужен был не рыцарь на белом коне, а правитель, который прошел через грязь и холод.

— Гастон, — прошептал Генрих позже, когда Бертран ушел проверять силки. — Когда я вырасту... когда я стану королем... я сделаю так, чтобы эти леса были безопасны. Чтобы люди не прятались здесь от королей.

— Это великая цель, принц, — Гастон накрыл мальчика своим плащом. — Но сначала нам нужно выжить. Спи. Завтра нам предстоит долгий путь до границы.

 Гастон сидел в карауле, глядя на звезды. Он понимал, что его время и время Матильды уходит. Они были поколением войны, поколением Анархии. Но этот мальчик, спящий под его опекой, был их победой. И ради этой победы стоило терпеть все раны и все потери.