Голос моря

Голос моря

Звук турбин наполнял салон самолёта монотонным гулом. Я сидел у иллюминатора, наблюдая, как внизу проплывают поля Кубани, чёрные от осенней пахоты, изрезанные лентами дорог. «Краснодар, Москва» стучало в висках в такт вибрации обшивки. Обычный рейс, обычный самолёт, пахнущий кофе из термопотов бортпроводниц.

Рядом со мной дремал мужчина в мятой куртке, сложив руки на огромном пивном животе. Стюардесса прошла мимо, не предлагая ничего, так как рейс короткий, полтора часа. Я достал из внутреннего кармана пиджака смартфон, разблокировал экран и открыл папку с файлами, присланными вчера вечером по закрытому каналу.

Три документа. Служебная записка из Главного управления, медицинское заключение военного госпиталя в Мурманске и краткая сводка командования Северного флота. Я уже прочитал их дважды, сидя на кухне, пока Лена смотрела телевизор, и теперь перечитывал в третий раз, пытаясь уловить то, что ускользало от первого взгляда.

«Атомная подводная лодка проекта 885М »Казань«. Экипаж девяносто человек. Возвращение из планового похода в Баренцевом море. Глубины до четырёхсот метров, температура воды четыре градуса, видимость нулевая. Двадцать третье октября, ноль четыре ноль семь по московскому времени. Вахтенный матрос Игорь Тарасов покинул пост без разрешения, прошёл в отсек гидроакустики и попытался открыть люк аварийного выхода на глубине двести семьдесят метров. Конечно, у него ничего бы не вышло, но все равно был остановлен товарищами по службе. При задержании вёл себя неадекватно. Сопротивлялся, повторял одну фразу: »Слышите? Слышите, как зовёт?« Доставлен в медицинскую часть, обследован врачом. Диагноз: острое психотическое состояние неясной этиологии».

Дальше шли ещё трое. Старший матрос Кирилл Волынец, двадцать шесть лет. Мичман Артём Беляев, тридцать один год. Старшина второй статьи Олег Приходько, двадцать девять лет. Все четверо с разницей в двое суток демонстрировали схожую симптоматику. Дезориентация, попытки покинуть лодку, утверждения о том, что слышат голос. Какой голос, описать не могли. Говорили обрывками: «красивый», «самый прекрасный», «как мать зовёт». Всех списали на берег, доставили в военный госпиталь, изолировав в психиатрическом отделении.

Я пролистал медицинское заключение. Врач, подписавший документ, капитан медицинской службы Лариса Юрьевна Кожемякина, сорока трёх лет, стаж двадцать один год. Формулировки сухие, профессиональные, но между строк читалась растерянность. «Объективных неврологических нарушений не выявлено. Энцефалограмма в пределах нормы. МРТ головного мозга без патологии. Токсикологический анализ отрицательный. Психиатрическое обследование выявляет фиксированную идею, не поддающуюся коррекции стандартными методами терапии. Пациенты утверждают, что продолжают слышать голос даже на берегу, хотя интенсивность снизилась. Рекомендовано наблюдение, дальнейшее обследование».

Я закрыл файл и посмотрел в иллюминатор. Облака затянули землю плотным серым одеялом, сквозь которое изредка проступали разрывы, показывающие лоскутки лесов и рек. Осень на подходе к Москве выглядела серой, мокрой, неприветливой.

Прохорчук позвонил позавчера, в среду, ближе к вечеру. Я как раз разбирал бумаги по делу о хищениях в порту Новороссийска, когда телефон завибрировал.

— Андрей Степанович, освобождайся, — обрадовал меня начальник. — Командировка. Вылет завтра.

— Куда?

— Сначала Москва, а потом Мурманск. Детали по прилёту. Это не моё дело, запрос пришёл сверху. Тебя лично попросили.

— Кто попросил?

Прохорчук многозначительно помолчал.

— Лапшин. Помнишь такого?

Лапшин был из той породы людей, которые не носили форму, не имели званий в привычном понимании и чьи удостоверения при проверке выдавали лишь длинный цифровой код вместо должности. Пятый отдел официально числился где-то в структуре аналитического управления, но ни один аналитик из основного корпуса не смог бы сказать, чем именно там занимаются. Их кабинеты располагались не в основном здании на Лубянке, а в неприметном флигеле в одном из переулков, за железной дверью без таблички.

В оперативной среде их называли «Кабинетом». Просто, без подробностей. Они не расследовали шпионаж, коррупцию или терроризм. Их епархия начиналась там, где заканчивалась компетенция физиков-ядерщиков, биологов и психиатров одновременно. Если где-то в стране происходило событие, которое нельзя было объяснить ни диверсией, ни природным явлением, ни массовым психозом, то рапорт ложился на стол Лапшина. Иногда это были сигналы с метеостанций, фиксирующих невозможные атмосферные флуктуации. Иногда доклады военных врачей о пациентах, чьи симптомы не укладывались в справочники. Чаще всего, глухие отчёты с пометкой «аномалия», которую местные командиры списывали на сбой приборов, лишь бы не связываться.

Аркадий Иванович и его немногочисленные сотрудники занимались тем, что в официальных документах называлось «анализом нестандартных ситуаций и факторов неизвестной природы». Они собирали пазл из осколков, которые не вписывались в картину рационального мира. И если Лапшин лично попросил меня, подполковника ФСБ из Краснодара, а не взял кого-то из московского резерва, значит, пазл снова начал складываться во что-то, от чего у нормального человека должны были седеть волосы.

— Помню.

Да, я действительно помнил, так как полтора года назад нам приходилось работать над одним делом с Аркадием Ивановичем. Но то дела давно минувших дней.

— Вот. Он запросил тебя. Говорит, дело специфическое, нужен человек с опытом нестандартных ситуаций. Я не стал спорить. Билеты оформят, документы вышлю на почту. Завтра утром вылет из Пашковского, десять сорок.

— Что за дело?

— Не знаю. Лапшин сказал, введёт в курс лично. Но раз он привлекает тебя, значит, дело не из обычных.

Вечером я объявил Лене. Она как раз накрывала на стол, расставляла тарелки, и лицо её оставалось спокойным.

— Надолго?

— Не знаю. Может, неделю. Может, меньше.

Она кивнула, поставила на стол салатницу.

— Ладно, Сомов. Но только будь осторожен.

Я обнял её со спины, и она прижалась ко мне, пахнущая чем-то домашним, тёплым, что невозможно описать словами.

— Помнишь Абхазию? — тихо спросил я.

Она улыбнулась.

— Конечно помню. Лучший отпуск за последние годы.

Мы действительно съездили прошлым летом в отпуск. Две недели на берегу моря, без звонков, без дел, без срочных вылетов. Лена загорела, помолодела на вид, смеялась, как давно этого не делала. Мы гуляли по набережной, ели хачапури, пили вино на террасе гостевого дома. Я запомнил тот отпуск как время тишины в бесконечном шуме службы.

— Может, следующим летом повторим, — проговорил я.

— Повторим, — согласилась она, поворачиваясь ко мне. — Только вернись сначала.

Я поцеловал её в лоб и отпустил.

Самолёт начал снижение. За иллюминатором появились окраины Москвы, серые многоэтажки, дороги, склады, промзоны. Я убрал телефон и пристегнул ремень.

В Домодедово меня встретил молодой лейтенант, представившись Кириллом Архиповым, помощником Лапшина. Невысокий, худощавый, с привычкой говорить быстро, проглатывая окончания. Он взял мою сумку, несмотря на протесты, и повёл к выходу, где у обочины стоял чёрный UAZ Patriot с затонированными стёклами.

— Аркадий Иванович ждёт в офисе, там всё и расскажет, — пояснил Архипов, укладывая мою сумку в багажник. — Вылет в Мурманск сегодня вечером, спецборт из Чкаловского. Времени в обрез, но Аркадий Иванович настоял, чтобы вы сначала увидели материалы дела полностью.

Мы ехали по Каширскому шоссе, потом свернули на МКАД. Пробки, как всегда, Москва встречала гостеприимно. Архипов молчал, сосредоточенно маневрируя между фурами. Я смотрел в окно на однообразный пейзаж торговых центров, автосалонов, рекламных щитов.

Офис располагался в неприметном здании на Ходынке, пятиэтажная коробка советских времён, облицованная серыми панелями. Внутри пахло свежей краской. Тянулись длинные коридоры с дверями без табличек, редкие люди в штатском, не поднимающие глаз. Мы спустились на минус первый этаж, где Архипов приложил пропуск к считывателю. Тяжёлая дверь щёлкнула замком.

Кабинет Лапшина оказался небольшим, заставленным стеллажами с папками, серверными стойками и каким-то оборудованием, которое я не опознал. Окон не имелось, а свет давали лампы дневного освещения, холодные, режущие глаза. За столом, заваленным бумагами, сидел Аркадий Иванович в тёмном свитере с вязаным узором из оленей. Увидев меня, он поднялся, протянул руку.

— Андрей Степанович. Спасибо, что откликнулись.

— Я не уверен, что мне дали выбор, — усмехнулся я.

— Формально дали. Но я понимаю, как это работает. Садитесь. Кирилл, кофе.

Архипов исчез за дверью. Лапшин опустился обратно в кресло, снял очки, протёр их носовым платком.

— Как дела?

— Нормально. Работаю потихоньку. Живу.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Понимаю.

— Аркадий Иванович, вы ведь меня не для того, чтобы спросить, как у меня дела, позвали, не так ли?

— Нет. Вы правы.

Он надел очки, достал из ящика стола планшет, разблокировал экран и повернул ко мне.

— Двадцать третье октября. Атомная подводная лодка «Казань», проект 885М, многоцелевая, одна из новейших. Возвращалась из планового похода, Баренцево море, район к югу от Шпицбергена. Четверо членов экипажа в течение трёх суток демонстрируют признаки острого психоза. Все четверо утверждают, что слышат голос, который их зовёт. Списаны на берег, госпитализированы в Мурманск. Обследование ничего не выявило. Неврология чистая, токсикология чистая. Но симптоматика сохраняется.

Я пролистал документы на планшете. Те же, что я читал в самолёте, плюс дополнительные материалы. Фотографии моряков, протоколы допросов, заключения психиатров.

— Что говорят сами пациенты?

— Говорят мало. Врачи отмечают, что они замкнуты, отстранены. Но все четверо повторяют одно и то же, что слышат голос. Описывают его по-разному, но суть одна. Красивый, манящий, невозможно игнорировать. Один сказал, что это как зов матери, только во много раз сильнее. Другой сравнил с пением, хотя слов нет. Третий вообще не смог описать, а просто сидел и плакал.

— Галлюцинации?

— Медики так и считают. Но есть нюанс.

Лапшин на секунду забрал планшет обратно, нашёл нужный файл, снова протянул мне.

— Двадцать шестого октября. Остров Земля Александры, архипелаг Земля Франца-Иосифа. Полярная станция «Нагурская», метеорологический пост, постоянный состав двенадцать человек плюс военные, охрана, связисты. Военнослужащий рядовой Степан Колесников покинул пост. Он вышел на лёд и направился в сторону океана. Температура воздуха минус восемнадцать, ветер пятнадцать метров в секунду. Его остановили метрах в пятидесяти от берега. Сопротивлялся, кричал, что должен идти, что его зовут. Удалось вернуть на базу. Второй военнослужащий, ефрейтор Максим Рогов, обнаружен в состоянии прострации в техническом помещении. Бормотал что-то невнятное. Врач разобрал только слова «голос» и «море».

Я поднял взгляд.

— Двое на станции, четверо с подлодки. Шестеро за неделю. Это много.

— Это слишком много, — кивнул Лапшин. — Но далеко не всё ещё. А двадцать седьмого октября пришли сообщения от рыбаков. Промысловое судно «Мурман», работало в районе Гусиной банки. Капитан передал по рации, что двое членов команды ведут себя странно. Один встал на баке и полчаса смотрел в воду, не реагируя на окрики. Второй пытался спустить шлюпку, говоря, что нужно плыть туда, откуда зовут.

Архипов вернулся с кофе, поставил кружки на стол. Я отхлебнул. Горький, крепкий, из автомата.

— Локализация?

— Баренцево море, северная часть. Координаты разные, но все в пределах квадрата примерно двести на триста километров. Центр района, ориентировочно, семьдесят восемь градусов северной широты, пятьдесят градусов восточной долготы. Глубины от двухсот до четырёхсот метров.

Я достал блокнот, записал координаты. Привычка, которую я не мог побороть даже в эпоху смартфонов.

— Что там? Какие объекты?

— Ничего особенного. Открытый океан. Шельфовые воды. Несколько подводных возвышенностей. Гидрологи отмечают повышенную биологическую активность. Планктон, косяки рыбы. Но ничего аномального.

— Аномального с точки зрения гидрологов, — уточнил я. — Вы же не зря меня позвали. Значит, есть гипотеза.

Лапшин откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы на животе.

— Гипотез несколько. Первая, техногенная. Какое-то оборудование на дне. Может быть затонувший объект, излучающий сигнал. Военные проверяли, ничего не нашли, но океан большой. Вторая, природная аномалия. Выбросы газов из разломов, инфразвук от сейсмической активности. Известны случаи, когда инфразвук вызывал галлюцинации, панику. Третья, психогенная. Массовое внушение, эффект толпы, когда один услышал, рассказал, остальные подхватили идею. Четвёртая…

Он замолчал, глядя на меня.

— Четвёртая, что-то, чего мы не понимаем. Что-то за пределами известной нам физики или биологии.

— И что вы хотите от меня?

— Поехать туда. Поговорить с пострадавшими. Осмотреть место. Вы умеете видеть детали, которые другие пропускают. Вы не отмахнётесь от странного, потому что уже видели странное. Мне нужен человек, который не сбежит после первого же разговора с теми, кто слышал голоса.

Я допил кофе, поставил с осторожностью кружку на стол.

— Когда вылетаем?

— Сегодня вечером. Двадцать ноль пять из Чкаловского.

Рейс в Мурманск вылетел в двадцать ноль пять из Чкаловского. Небольшой Ан-26, военно-транспортный, грузовой отсек переоборудован под пассажирский салон с откидными сиденьями вдоль бортов. Кроме меня, Лапшина и Архипова, летели ещё трое военных, молчаливых, не представившихся. Архипов устроился рядом со мной, достал ноутбук, начал что-то печатать. Лапшин сидел напротив, закрыв глаза, покачиваясь в такт вибрации.

Когда самолёт набрал высоту и гул двигателей стал ровнее, я наклонился к Архипову.

— Кирилл, ты давно с Аркадием Ивановичем работаешь?

Он оторвался от экрана, посмотрел на меня.

— Два года. Поступил после университета, физфак МГУ. Аркадий Иванович набирал группу, я попал по рекомендации научного руководителя.

— И чем занимаетесь?

Он улыбнулся, неуверенно, как студент, которого спросили на экзамене о том, чего он толком не знает.

— Анализируем нестандартные ситуации. Это официальная формулировка. Неофициально… ищем то, чего не должно быть. И пытаемся понять, почему оно всё-таки есть.

— Находите?

— Иногда. Редко. Но когда находим, это меняет представление о многом.

Я хотел спросить, что именно они находили, но Лапшин открыл глаза и заговорил, перекрывая шум двигателей:

— Андрей Степанович, давайте я сразу введу вас в курс полностью. Всё равно до Мурманска три часа, а спать в этом грохоте невозможно.

Я кивнул. Лапшин достал из планшета наушники, протянул мне.

— Включите запись. Это разговор с одним из пострадавших, матросом Тарасовым. Записывал врач в госпитале, третьего дня.

Я надел наушники, нажал воспроизведение. Сначала шумы, шорохи, потом мужской голос, молодой, хрипловатый.

«…не понимаю, почему вы не верите. Я же не сумасшедший. Я слышу. Слышу прямо сейчас, вот в эту секунду. Тише, чем там, в воде, но слышу. Как будто кто-то стоит за дверью и зовёт меня. Не словами. Там нет слов. Это… мелодия, что ли. Нет, не мелодия. Это вообще не музыка. Это чувство. Как будто кто-то протягивает руку и говорит: иди сюда, здесь хорошо, здесь ты нужен. И я хочу идти. Понимаете? Я хочу идти так сильно, что удержаться… это как не дышать. Можно минуту, две. А потом всё равно вдохнёшь. Вот и я. Я удерживаюсь, потому что здесь стены, двери, вы меня держите. Но если бы не это… я бы пошёл. Я бы прыгнул в воду и поплыл туда, откуда зовут».

Голос врача, женский, усталый: «Игорь, а вы можете описать, кто зовёт? Мужчина, женщина?»

«Не знаю. Вроде женщина. Нет, не вроде. Точно женщина. Но не одна. Много. Как хор, только без голосов. Они все зовут, и каждая зовёт лично меня. Как мать зовёт ребёнка. Только… лучше. Я не могу объяснить. Это самый прекрасный звук, который я слышал. Нет, не звук. Самое прекрасное ощущение. Понимаете?»

Пауза. Шорохи.

«Игорь, а когда вы впервые услышали?»

«На вахте. Ночью. Я стоял у пульта, смотрел на приборы. И вдруг… будто кто-то окликнул. Я обернулся, но никого. И тут понял, что зовут не здесь, а там. За бортом. Из воды. Я подошёл к переборке, приложил ухо. И услышал. Ясно, чётко. Иди сюда. Иди к нам. Мы ждём. Не словами они говорили, а эмоциями. И я пошёл. Не помню как. Очнулся, когда меня уже скрутили».

Запись закончилась. Я снял наушники, посмотрел на Лапшина.

— Остальные говорят то же самое?

— С вариациями, но да. Все описывают голос, зов, непреодолимое желание идти к источнику. Все говорят, что это прекрасно. Никто не описывает страх, угрозу. Наоборот. Они хотят туда. До сих пор хотят.

— Массовая галлюцинация? Какой-то газ в воде, инфразвук?

— Проверяли. Гидрологи взяли пробы воды в районе, где находилась подлодка. Химический состав обычный. Никаких токсинов, никаких аномалий. Инфразвук тоже измеряли. Фоновые значения, ничего критичного. Медики исключили отравление, инфекцию, радиацию. Все анализы чистые.

Я потёр переносицу. Начинала болеть голова, как всегда после перелётов.

— Тогда что? Техногенный источник сигнала?

Лапшин достал из кармана брюк смятую пачку сигарет, повертел её в руках, убрал обратно. Курить в самолёте запрещено, и он это знал. Просто привычный жест, которым занимаешь руки, когда говоришь о неприятном.

— Флот проверял весь район гидролокаторами. Никаких затонувших объектов, никаких обломков кораблей или самолётов. Дно относительно чистое. Если там и лежит что-то, издающее сигнал, оно либо очень маленькое, либо очень глубоко зарыто в ил.

— Подводный кабель? Военная техника?

— Кабелей в том районе нет. Военных объектов тоже. Ближайшая наша база в трёхстах километрах. Иностранных подлодок не фиксировали.

Я посмотрел в иллюминатор. За стеклом чернота ночи, ни звёзд, ни огней. Мы летели над безлюдными пространствами севера, где тайга переходит в тундру, а тундра в ледяную пустыню.

— Аркадий Иванович, а вы сами во что верите?

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Я верю в то, что мы чего-то не знаем. Океан изучен хуже, чем поверхность Луны. Глубины, давление, темнота. Там могут происходить процессы, о которых мы даже не догадываемся. Может быть, это действительно природная аномалия. Выброс газов, которые воздействуют на мозг избирательно. Может быть, какое-то электромагнитное излучение, резонанс. Я не исключаю ничего, Андрей Степанович. Но пока не увижу сам, не поговорю с людьми, не сделаю замеры, не буду строить окончательных гипотез.

Мы приземлились в Мурманске в двадцать три сорок. Город встретил холодом и ветром, который пробирал сквозь куртку. Нас подобрал военный УАЗ, водитель в бушлате, молчаливый, довёз до гостиницы на проспекте. Номера забронированы, ключи на ресепшене. Архипов получил свой ключ, кивнул на прощание и ушёл. Лапшин задержался.

— Андрей Степанович, завтра в девять утра едем в госпиталь. Поговорим с врачами, потом с пострадавшими. Послезавтра на Землю Александры, там встретимся с военными, осмотрим место. Устраивает?

— Устраивает.

— Отлично. Тогда отдыхайте. Вам понадобятся силы.

Он ушёл. Я поднялся в номер, небольшую комнату с узкой кроватью, письменным столом и окном, выходящим на проспект. Разделся, лёг, но заснуть не мог. В голове крутились обрывки записи, голос Тарасова, слова о зове, который невозможно игнорировать. Я включил ноутбук, открыл файлы, которые переслал Лапшин, перечитал медицинские заключения.

Все четверо моряков физически здоровы. Неврологически здоровы. Психиатры ставят диагноз «острое бредовое расстройство», но сами же признают, что симптоматика нетипична. Бред обычно хаотичен, непоследователен. Здесь же все четверо описывают одно и то же, с вариациями в деталях, но с идентичной сутью. Голос. Зов. Желание идти.

Я закрыл ноутбук, выключил свет. За окном гудел ветер, и в этом гудении мне почудилось что-то мелодичное, протяжное. Я встал, подошёл к окну. Проспект пустынен, редкие машины, фонари роняют жёлтые лужи света на мокрый асфальт. Ничего необычного. Просто ветер.

Я вернулся в постель и заставил себя закрыть глаза. Вскоре и сам не заметил, как погрузился в сон.

Утро выдалось серым, с низкими облаками, моросью, температурой около нуля. Мы выехали из гостиницы в восемь сорок, добрались до военного госпиталя за двадцать минут. Здание советской постройки, четыре этажа, облицовка панелями, вывеска с красным крестом над входом. Нас встретила врач Кожемякина, полная женщина средних лет.

— Аркадий Иванович, — пожала она руку Лапшину, потом мне. — Капитан Кожемякина. Пациенты в изоляторе, приготовлены к беседе. Предупреждаю сразу, они не агрессивны, но контакт затруднён. Погружены в себя. Отвечают на вопросы, но как будто нехотя, как будто им это неинтересно.

Мы прошли по коридору, пахнущему хлоркой и больничной едой, поднялись на второй этаж. Изолятор представлял собой отдельное крыло, четыре палаты, решётки на окнах. Кожемякина открыла дверь первой палаты.

Внутри на кровати сидел молодой парень, Тарасов, тот самый, чей голос я слышал в записи. Худощавый, с коротко стриженными волосами, в больничной пижаме. Он смотрел в окно, не поворачивая головы, когда мы вошли.

— Игорь, — позвала Кожемякина. — К вам гости. Ответите на несколько вопросов?

Он медленно повернулся. Лицо бледное, глаза красные, под ними мешки. Но взгляд осмысленный, не безумный. Он посмотрел на меня, потом на Лапшина, и кивнул.

— Отвечу. Почему бы и нет.

Я присел на стул у кровати, Лапшин остался стоять. Кожемякина вышла, прикрыв дверь.

— Игорь, меня зовут Андрей Степанович. Я из Федеральной службы безопасности. Расследую обстоятельства происшествия на подлодке. Вы готовы рассказать, что случилось?

Он пожал плечами.

— Рассказывал уже. Врачам. Командиру. Какой смысл?

— Смысл в том, что я, возможно, поверю.

Он усмехнулся, без радости.

— Вы? Поверите, что я слышу голос из океана, который зовёт меня? Серьёзно?

— Серьёзно.

Он посмотрел в окно, помолчал. Потом заговорил тихо, монотонно, как будто пересказывал заученный текст.

— Я не сошёл с ума. Я понимаю, что это звучит безумно. Но я слышу. С того самого дня, когда мы были в походе. Ночью. Глубина двести семьдесят метров, вода вокруг, темнота, только приборы светятся. И вдруг я слышу. Не ушами. Здесь.

Он приложил ладонь к груди.

— Внутри. Как будто кто-то говорит со мной напрямую, минуя звук. Зовёт. Иди сюда. Мы ждём. И я пошёл. Не понимал, куда. Просто знал, что надо идти. Очнулся, когда товарищи меня держали. А голос не исчез. Он до сих пор здесь. Тише, чем там, но он есть. И я знаю, что если я вернусь туда, в море, он станет громче. И я пойду. Потому что не смогу удержаться.

— Что вы чувствовали, когда слышали этот голос? — спросил Лапшин.

Тарасов повернулся к нему.

— Счастье. Полное, абсолютное счастье. Как будто нашёл то, что искал всю жизнь, даже не зная, что искал. Как будто вернулся домой после долгого отсутствия, и дома тебя ждут, и всё хорошо. Понимаете?

— Понимаю, — кивнул Лапшин. — Игорь, а у вас есть предположения, что это может быть?

Тарасов покачал головой.

— Нет.

Мы поговорили ещё минут десять, но новой информации не получили. Тарасов повторял то же, что говорил врачам. Голос, зов, желание идти. Никаких визуальных образов, никаких конкретных слов. Только ощущение, что его ждут, что там, в глубине, есть что-то прекрасное, чего он лишён здесь.

Мы вышли, зашли в следующую палату. Старший матрос Волынец, двадцать шесть лет, крупный, широкоплечий. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в пол. На наши вопросы отвечал односложно, без эмоций. Да, слышал. Да, хотел идти. Да, слышит до сих пор. Нет, не видел ничего. Просто голос.

Мичман Беляев оказался более разговорчивым. Он рассказал, что слышал голос во время ремонта гидроакустической аппаратуры. Работал в отсеке один, вдруг почувствовал, что кто-то зовёт. Собирался выйти наружу, но одумался в последний момент. Вернулся к работе. Но голос не исчез. Он преследовал его весь оставшийся поход. Сейчас тише, но всё ещё есть. Да и не голос, как бы, а скорее его отголосок, эхо.

— Как вы думаете, что это? — спросил я.

Беляев посмотрел на меня устало.

— Не знаю. Раньше бы сказал, что сошёл с ума. Но четверо нас. Четверо с одной лодки. Какая вероятность, что мы все четверо одновременно спятили одинаково?

— Малая, — согласился я.

— Вот и я думаю. Значит, это что-то настоящее. Что-то там, в воде.

Последним мы навестили Приходько. Он лежал на кровати, уставившись в стену, и не отреагировал, когда мы вошли. Кожемякина, сопровождавшая нас, тихо проговорила:

— Олег Сергеевич в депрессии. Третий день почти не разговаривает. Отказывается от еды. Мы кормим принудительно.

— Почему? — спросил Лапшин.

— Говорит, что не видит смысла. Что хочет вернуться туда, где слышал голос. А раз не может, то зачем жить.

Я подошёл к кровати, присел на корточки, чтобы видеть его лицо. Приходько смотрел в пустоту невидящими глазами.

— Олег Сергеевич, — позвал я тихо. — Меня зовут Андрей Степанович. Из ФСБ. Я хочу помочь.

Он не ответил. Только губы дрогнули, и я различил шёпот:

— Не надо. Не поможете. Мне только туда. Только туда.

Мы вышли из изолятора. Кожемякина проводила нас в кабинет, предложила чай.

— Какой прогноз? — поинтересовался Лапшин.

— Плохой, — ответила она просто. — Они не выходят из состояния. Медикаменты не помогают. Психотерапия бесполезна. Они зациклены на одной идее. Вернуться туда, где слышали голос. И эта идея их разрушает изнутри. Приходько, я боюсь, может покончить с собой. Волынец и Беляев держатся, но ненадолго. Тарасов самый стабильный, но и он на грани. Если не найдём способ прервать связь между ними и источником…

— Источником? — переспросил я. — Вы верите, что источник существует?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел ту же усталость, что у Лапшина.

— Я врач, Андрей Степанович. Я привыкла верить в то, что вижу. А я вижу четверых здоровых мужчин, которых что-то сломало. И это что-то не болезнь, не инфекция, не травма. Это нечто внешнее. Нечто, с чем они столкнулись там, в море. Верю ли я, что там что-то есть? Да. Потому что другого объяснения у меня нет.

Мы вернулись в гостиницу к обеду. Лапшин заказал еду в номер. Мы сидели втроём, Архипов, Лапшин и я, ели борщ и котлеты, которые принесла служащая.

— Что думаете? — спросил Лапшин, отодвигая тарелку.

— Думаю, что это не психоз, — ответил я. — Психоз не бывает настолько последовательным. Четверо человек, разные характеры, разное образование, разный опыт. Но все описывают одно и то же. Значит, они столкнулись с чем-то реальным.

— Реальным в каком смысле? — уточнил Архипов. — Физическим объектом? Или… чем-то ещё?

— Не знаю, — признался я. — Но если это физический объект, то его можно обнаружить. Гидролокаторы, сонары, камеры. Флот наверняка проводил исследования.

— Проводил, — кивнул Лапшин. — Ничего не нашли. Никаких аномалий на дне, никаких посторонних объектов. Вода, камни, рыба. Всё обычно.

— Может, смотрели не в то время? — предположил Архипов. — Если это какой-то природный процесс, цикличный, он может проявляться периодически.

— Возможно, — согласился Лапшин. — Завтра полетим на станцию, поговорим с военными, сделаем замеры. Может быть, найдём зацепку.

Ночью мне снился сон. Я стоял на палубе корабля, старого, деревянного, с парусами, надутыми ветром. Вокруг океан, чёрный, бескрайний. И из глубины поднимался голос. Не слова, не мелодия. Ощущение. Зов. Иди сюда. Мы ждём. И я шёл. Перелезал через борт, прыгал в воду. Холод обжигал, тело тонуло, но голос становился громче, ближе. И внизу, в темноте, я видел силуэты. Бледные, призрачные, протягивающие руки.

Я проснулся в холодном поту, сел на кровати, хватая ртом воздух. За окном темнота, часы показывали четыре утра. Я встал, подошёл к окну. Проспект пуст, фонари горят, дождь барабанит по стеклу. Никаких голосов. Только стук собственного сердца.

Вновь вернулся в постель, но заснуть больше не смог.

***

Ан-26, военный спецборт, вылетел в десять утра с аэродрома Мурманск-Север, который находился на территории военной части, окружённой бетонным забором. Пилот, подполковник, поздоровался коротким кивком, проверил документы и махнул рукой на борт. Кроме нас троих, летели двое военных, офицер погранслужбы майор Елисеев и прапорщик, чьё имя я не расслышал. Елисеев, мужчина лет сорока пяти, жилистый, молчаливый, объяснил, что встретит нас на станции и обеспечит транспорт.

Мы поднялись в воздух, и внизу остался Мурманск, серый город, растянувшийся вдоль сопок. Самолёт взял курс на север. Под нами тундра, бурая, с проплешинами снега, озёра, скованные тонким льдом, редкие дороги, ведущие в никуда. Потом тундра кончилась, началось море. Баренцево, тёмное, взбаламученное ветром, с белыми гребнями волн.

Лапшин сидел напротив, уткнувшись в планшет. Архипов смотрел в иллюминатор, и губы его шевелились. Он что-то считал про себя. Я закрыл глаза, пытаясь отдохнуть, но сон не шёл. В ушах стоял гул винтов, и в этом гуле мне снова чудилось что-то мелодичное, протяжное. Я открыл глаза. Архипов повернулся ко мне.

— Андрей Степанович, вы нормально себя чувствуете?

— Нормально. А почему ты спрашиваешь?

— Вы бледные.

Я провёл рукой по лицу. Пальцы влажные от пота.

— Не выспался. Всё в порядке.

Он кивнул, вернулся к иллюминатору. Лапшин поднял взгляд от планшета, посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом, но ничего не сказал.

Землю Александры мы увидели через два с половиной часа. Остров, покрытый льдом и снегом, с чёрными скалами, торчащими из белизны, как зубы. Станция «Нагурская» располагалась на южном берегу, несколько зданий, выкрашенных в оранжевый цвет, чтобы было видно издалека. Самолёт сел на бетонную площадку, подняв тучу снежной пыли.

Нас встретил начальник станции, подполковник Громов, мужчина лет пятидесяти, в утеплённой куртке, шапке-ушанке. Пожал руки, проводил в здание.

Внутри тепло, пахнет соляркой и варёной картошкой. Коридор, двери в комнаты, на стенах расписание дежурств, карты, фотографии. Мы прошли в кабинет Громова, небольшую комнату с письменным столом, картой на стене, шкафом с документами.

— Аркадий Иванович, рад вас видеть, хоть и обстоятельства неприятные, — проговорил Громов, снимая шапку. — Садитесь. Чай? Кофе?

— Кофе, — кивнул Лапшин.

Подполковник крикнул в коридор, кто-то откликнулся. Через минуту принесли кипяток, кружки, сахар.

— Что с вашими людьми? — спросил Лапшин, помешивая кофе.

— Колесников в лазарете, под наблюдением медика. Рогов тоже. Оба в стабильном состоянии, но контакт затруднён. Колесников вообще почти не говорит. Сидит, смотрит в окно. Рогов чуть активнее, но тоже погружён в себя. Медик ставит диагноз «реактивное состояние», но я вижу, что это не просто стресс.

— Мы можем поговорить с ними?

— Конечно. Я провожу.

Мы допили кофе, пошли следом за Громовым. Лазарет располагался в отдельном здании, соединённом с основным крытым переходом. Внутри пахло лекарствами. Медик, капитан медицинской службы Соколов, мужчина лет тридцати пяти, с аккуратной бородкой, встретил нас у входа.

— Это товарищи из ФСБ, — пояснил подполковник.

— Колесников в первой палате, а Рогов во второй, — проговорил медик. — Предупреждаю, реакция на внешние стимулы слабая.

Мы зашли к Колесникову. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно, за которым простиралась белая пустыня льда. Молодой парень, лет двадцати трёх, худой, с впалыми щеками. Услышав, как открылась дверь, он даже не повернул головы.

— Степан, — позвал Громов. — К тебе гости. Ответь на вопросы.

Колесников медленно перевёл взгляд на нас. Глаза пустые, как будто смотрят сквозь.

— Вопросы, — повторил он безжизненно. — Зачем.

Я подошёл, присел на стул у кровати.

— Степан, меня зовут Андрей Степанович. Я хочу понять, что с вами случилось. Вы помните, как вышли на лёд?

Он кивнул, чуть заметно.

— Помню.

— Зачем вы пошли?

— Звали.

— Кто звал?

Он снова посмотрел в окно.

— Не знаю. Голос. Из моря. Из-подо льда. Красивый голос. Я слышал и пошёл.

— Вы слышите его сейчас?

— Да. Тише. Но слышу.

— Что он говорит?

— Не говорит. Зовёт. Иди сюда. Иди к нам.

— Кто они?

Колесников покачал головой.

— Понятия не имею. Просто знаю, что там не один. Там много.

Лапшин наклонился ко мне, прошептал:

— Спросите, видел ли он что-нибудь.

Я кивнул, повернулся к Колесникову.

— Степан, когда вы шли по льду, вы видели что-нибудь? В воде?

Он замер. Пальцы его сжались в кулаки, и я увидел, как дрогнули губы.

— Видел.

— Что?

— Тень. Большая тень. Видимо, двигалась подо льдом. Следовала за мной. Я остановился, она остановилась. Нечто в воде, где отсутствовал лёд. Я пошёл, она пошла. И голос стал громче.

— Какая тень? Рыба? Кит?

Он покачал головой.

— Не рыба. Не кит. Другое. Длинное. С руками.

Я почувствовал, как похолодела спина.

— С руками?

— Да. Я видел. Сквозь лёд. Руки, длинные, тянутся вверх. Ко мне.

Он замолчал, отвернулся к окну. Больше на вопросы не отвечал.

Мы вышли, зашли к Рогову. Тот лежал на кровати, укрытый одеялом, и курил, несмотря на запрет. Соколов хотел сделать замечание, но Громов остановил его жестом.

— Максим, — позвал подполковник. — Поговоришь?

Рогов затушил сигарету о край железной кружки, стоящей на тумбочке, сел. Взглянул на плакат с голой девицей на стене. Вздохнул.

— Поговорю. Всё равно делать нечего.

Я представился, задал те же вопросы. Рогов оказался более разговорчивым.

— Я был в техническом помещении, проверял генератор. Один. И вдруг слышу. Пение. Тихое, но ясное. Как женщины поют, только без слов. Я огляделся, подумал, может, радио включено. Но радио выключено. А пение продолжается. И я понял, что оно не снаружи. Оно внутри. Здесь.

Он приложил ладонь к виску.

— В голове. И чем дольше слушал, тем больше хотелось выйти. Пойти туда, откуда поют. Я дошёл до двери, остановился. Понял, что если выйду, пойду на лёд, а там смерть. Но желание такое сильное… Еле удержался. Вернулся, сел на пол, зажал уши руками. Не помогло. Голос внутри, и руками его не заткнёшь.

— Вы слышите его сейчас?

— Да. Всё время. Но он изменился и больше похож на отголосок. Даже во сне. Снится, что я иду по льду, а подо льдом кто-то плывёт. И зовёт. И я хочу пробить лёд, прыгнуть в воду. Просыпаюсь в холодном поту.

— Максим, вы видели что-нибудь? В воде? Раньше или позже?

Он помолчал, глядя в пол.

— Нет. Не видел. Но чувствовал. Что там кто-то есть. Близко. Совсем близко. Наблюдает. Ждёт.

Мы вышли из лазарета. Громов проводил нас обратно в кабинет, плотно закрыл дверь.

— Что скажете?

Лапшин снял очки, протёр их носовым платком.

— То же, что и на подлодке. Слуховые галлюцинации, но слишком последовательные. Колесников упоминает тень с руками. Это что-то новое.

— Вы верите, что он что-то видел? — спросил Громов с явным скепсисом.

— Я верю, что он уверен, что видел, — осторожно ответил Лапшин. — Вопрос в том, насколько его восприятие соответствовало реальности. Стресс, гипотермия, галлюцинации на фоне психоза, всё это может создавать визуальные образы.

— Хотите осмотреть место?

— Да. Можете организовать?

— Конечно. Сейчас светло ещё часа четыре. Успеем. Снегоход дам, проводника.

Через полчаса мы ехали по льду на снегоходе «Буран», Лапшин, Архипов, я и проводник, сержант Макаров, местный, служащий третий год. Ветер бил в лицо, снег скрипел под гусеницами. Вокруг белая пустыня, и только вдали виднелись чёрные скалы берега.

— Здесь, — крикнул Макаров, останавливая снегоход. — Колесникова тут нашли.

Мы слезли. Лапшин огляделся, достал из рюкзака прибор, похожий на толстый цилиндр с короткой штангой и выносным датчиком-таблеткой на проводе. Портативный магнитометр-градиентометр с акустическим каналом. Включил, начал водить по льду. Архипов достал дозиметр, тоже делая замеры.

Я стоял в стороне, глядя на лёд под ногами. Толщина сантиметров тридцать, местами больше. Под ним вода, чёрная, холодная, глубиной двести восемьдесят метров.

— Андрей Степанович, — окликнул Лапшин. — Идите сюда.

Я подошёл. Он показал на экран прибора.

— Видите? Аномалия. Слабая, но есть.

Я посмотрел на цифры. Они ничего мне не говорили, но Лапшин выглядел заинтересованным.

— Что это значит?

— Магнитная неоднородность и низкочастотный шум. Примерно семнадцать герц. Инфразвук. Человеческое ухо его не слышит, но вот этот датчик фиксирует. В этом районе дно — осадочные породы, никакого железа или руды. Аномалии быть не должно.

— Откуда она?

— Не знаю. Может быть, подводная полость, заполненная водой другой плотности. Может быть, какой-то объект на дне, который мы не зафиксировали. Может быть, естественная аномалия, связанная с течениями или температурой.

Мы стояли на льду, окружённые белой пустыней. Макаров, проводник, смотрел на нас недоумённо.

— Что-то не так?

— Всё так, — ответил Лапшин. — Поехали обратно.

Мы вернулись на станцию к вечеру. Громов предложил ночевать здесь, а утром вылететь обратно. Мы согласились. Нам выделили комнату в жилом корпусе, две двухъярусные кровати, тумбочки, окно, выходящее на ледяное поле.

Ужинали в общей столовой, гречка с тушёнкой, чай. Громов рассказывал о быте станции, о погоде, о белых медведях, которые иногда заходят. Я слушал вполуха, а в голове крутились мысли. Звук подо льдом. Модулированный сигнал. Зов.

После ужина Лапшин пригласил меня и Архипова в выделенную комнату. Закрыл дверь, сел на нижнюю койку.

— Что мы знаем. Шестеро человек в разных точках одного региона слышат голос, зов, который заставляет их идти к источнику. Все описывают схожие ощущения. Голос прекрасный, манящий, невозможный для игнорирования. Один видит тень в воде, другие чувствуют присутствие. Медицинское обследование не выявляет патологий. Гидрологическое обследование района не выявляет аномалий, кроме слабой гравитационной флуктуации. На льду фиксируется низкочастотный модулированный звук.

Он замолчал, глядя в пол.

— Вопрос: что является источником? Варианты. Первое, техногенный объект. Подводная лодка, затонувший корабль с работающим оборудованием. Маловероятно, флот проверил все обломки в радиусе пятисот километров. Второе, природное явление. Сейсмическая активность, выделение газов, резонанс в подводных полостях. Возможно, но не объясняет модуляцию сигнала и избирательность воздействия. Третье, неизвестный нам процесс или объект.

Аркадий Иванович снял очки, проводя пальцами по переносице.

— Завтра вернёмся в Мурманск, — продолжил Лапшин. — Встретимся с рыбаками, поговорим с капитаном. Может быть, узнаем что-то новое. А послезавтра организуем выезд на место. Нужно взять пробы воды, сделать подводную съёмку, если получится.

— В этом холоде? — усомнился Архипов.

— Есть оборудование. Беспилотные аппараты. Договорюсь с флотом.

Мы легли. Архипов на верхней койке, я на нижней. Лапшин на соседней. Свет выключили, в окно светила луна, полная, яркая, отражающаяся от ледяной равнины.

Я лежал, смотрел в потолок, слушал дыхание товарищей. Архипов заснул быстро, дышал ровно. Лапшин ворочался, потом тоже затих. А я не мог. Закрывал глаза и сразу вставал образ. Тень в воде. Длинная, с руками, тянущимися вверх. Колесников видел. Или думал, что видел.

Я встал, накинул куртку, вышел в коридор. Тихо, только гудит вентиляция. Прошёл в общую комнату, где днём собирается личный состав. Пусто. На столе электрический чайник, кружки. Налил себе чаю, сел у окна.

По ту сторону ледяная пустыня, залитая лунным светом. Красиво и мёртво.

Я сидел, пил чай, и вдруг услышал. Звук. Тихий, едва различимый. Протяжный. Мелодичный. Я замер. Прислушался. Звук шёл откуда-то снаружи. Или изнутри. Не мог понять.

Встал, подошёл к окну. Приложил ладонь к стеклу. Холод обжёг кожу. Звук стал чуть громче. Не снаружи. Внутри. В голове.

Зов.

Иди сюда.

Зов. Иди сюда.

Я замер. Рука моя застыла на холодном стекле. Сердце ударило чаще, гулко, в висках застучала кровь. Звук не исчезал. Он нарастал, медленно, почти незаметно, как поднимается вода во время прилива. Тихий, протяжный, мелодичный. Без слов, без интонаций. Просто ощущение. Чистое, ясное. Иди. Иди к нам. Мы ждём.

Я почувствовал, как что-то внутри откликнулось. Не разумом. Глубже. Где-то в груди, в животе. Тепло разлилось по телу, странное, почти приятное. Как будто кто-то обнял меня невидимыми руками и прошептал: всё хорошо, не бойся, иди.

«Нет».

Я резко отдёрнул руку от стекла, отступил назад. Опрокинул стул, он грохнулся на пол. Звук пропал. Словно его и не было. Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает пот.

Что это было? Галлюцинация? Усталость? Или я действительно услышал?

Я прислушался. Тишина. Только гул вентиляции, далёкий, монотонный. Стук собственного сердца, гулкий в ушах. Ничего. Никаких голосов. Никаких зовов.

Может, показалось. Может, я слишком много думал об этом, и мозг начал подбрасывать образы. Самовнушение. Классический случай. Человек слышит рассказы о голосах, и начинает слышать сам. Психика штука тонкая.

«Да. Наверняка показалось».

Я поднял стул, поставил на место. Сел, обхватив голову руками. Дышал медленно, глубоко, успокаивая пульс.

«Показалось. Точно показалось».

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось сомнение. А что, если нет? Что, если я действительно услышал? Что, если этот зов работает не только в воде, не только на льду, но и здесь, за сотни километров? Что, если он распространяется дальше, чем мы думаем?

Нет. Это бред. Я устал. Мне нужно поспать.

Я встал, вернулся в комнату, лёг на кровать. Закрыл глаза. Попытался выбросить из головы мысли. Не получалось. Звук стоял в ушах призраком, едва уловимым эхом. Я не был уверен, слышу ли его сейчас, или просто помню.

«Господи, что со мной?»

Я лежал, смотрел в потолок. Архипов во сне что-то пробормотал, повернулся на другой бок. Лапшин дышал ровно. Спали. А я не мог.

Минуты тянулись. Я считал вдохи, выдохи. Пытался думать о доме, о Лене, о тёплой кухне и запахе кофе по утрам. Не помогало. Мысли возвращались к холодной воде, к теням подо льдом, к голосу, который зовёт.

Наконец, когда за окном начало светать, я провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Утром мы вернулись в Мурманск. Самолёт приземлился в одиннадцать ноль пять. Нас встретил тот же УАЗ, доставил в гостиницу. Лапшин сказал, что днём договорится о встрече с капитаном Коротковым, капитаном траулера «Мурман».

К трём часам дня мы стояли в порту, на причале, где швартовался этот самый «Мурман». Траулер средних размеров, ржавые борта, облупившаяся краска, сильный запах рыбы. Капитан Коротков, мужчина лет пятидесяти восьми, с седой бородой, встретил нас на палубе.

— Аркадий Иванович? — уточнил он, пожимая руку Лапшину. — Вы звонили насчёт моих ребят.

— Да. Спасибо, что согласились поговорить.

— Да не вопрос. Идёмте в рубку, там теплее.

Мы прошли в рубку, тесное помещение с штурвалом, приборами, столом, заваленным картами. Коротков налил чай, придвинул кружки.

— Спрашивайте, что хотите знать.

— Ваши люди слышали голоса. Когда это было?

Коротков почесал бороду.

— Двадцать седьмого октября. Мы работали в районе Гусиной банки, глубина метров двести, ловили треску. Ночь. Туман. Видимость метров пятьдесят. И вдруг Серёга, мой помощник, выходит на бак и стоит. Стоит и смотрит в воду. Я кричу ему, он не отзывается. Подхожу, трясу за плечо. Он вздрагивает, смотрит на меня, как будто не понимает, где он. Говорю: «Серёга, ты чего?» А он мне: «Слышишь? Поют». Я говорю: «Кто поёт?» Он: «Оттуда. Из воды. Женщины поют». Я ничего не слышу. Только волны, двигатель. Но Серёга клянётся, что слышит.

— И второй?

— Второй, Витёк, матрос. Он полез к шлюпке, начал развязывать крепления. Я спрашиваю: «Витёк, ты куда?» А он: «Туда. Надо плыть туда». Глаза такие… отсутствующие. Я его оттащил, запер в каюте. Он орал, колотил в дверь. Потом затих. Утром вроде нормальный, но говорит, что слышал голоса. И до сих пор слышит, только тише.

— Где они сейчас?

— Серёга дома, на больничном. Витёк тоже. Я им сказал, отдыхайте, пока не придёте в себя. Но они не приходят. Серёга звонил позавчера, говорит, не может спать, снятся кошмары. Витёк вообще молчит.

— Геннадий Фомич, — наклонился вперёд Лапшин, — вы сами что-нибудь слышали?

Коротков помолчал, глядя в кружку с чаем.

— Нет. Я ничего не слышал. Но… дед мой рассказывал. Он рыбачил в этих водах в шестидесятые. Как-то раз, поздней осенью, когда лёд вставал, они слышали пение. Из-под воды. Дед говорил, что это похоже на женские голоса, только не совсем. Некоторые из команды после того рейса больше в море не вышли. А один вообще пропал. Ушёл из дома зимой и не вернулся. Нашли его весной, утонувшим. Как он в воду попал среди зимы, никто не понял.

— Ваш дед говорил, где именно это было?

— Говорил. Примерно там же, где и мы работали. Семьдесят восемь градусов северной широты, пятьдесят восточной. Может, чуть восточнее. Дед называл то место «поющие воды». Говорил, что местные рыбаки его избегают.

— Местные рыбаки до сих пор избегают?

Коротков пожал плечами.

— Вряд ли. А вообще я не местный, я вырос в Архангельске. Но слышал, что некоторые не любят тот район. Говорят, там рыба плохо ловится. Но это скорее суеверие.

Мы поблагодарили Короткова и вернулись в гостиницу. Лапшин сразу ушёл к себе, сказал, что будет звонить в Москву, договариваться об оборудовании. Я остался в номере, лёг на кровать, смотрел в потолок.

Поющие воды. Легенды рыбаков. Пропавшие люди. Всё это складывалось в картину, которую я не хотел видеть.

Вечером позвонила Лена.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально. Работаю.

— Холодно там?

— Холодно. Было минус восемнадцать на станции.

— Ого! Ну ты береги себя там, Сомов. И возвращайся скорее.

— Вернусь. Обещаю.

Мы поговорили ещё немного. Она рассказала о своих делах, о подруге, с которой ходила в театр. Я слушал её голос, тёплый, родной, и мне стало как-то даже легче.

Утром нам позвонил Громов. Голос его звучал напряжённо.

— Аркадий Иванович, у нас ЧП. Один из солдат прыгнул в воду. Колесников. Ночью. Вышел из лазарета и выбежал на лёд. Пробил лёд ломом и прыгнул. Мы нашли пролом, но само тело не нашли. Течение унесло под лёд.

Лапшин побледнел.

— Он мёртв?

— Скорее всего, да. В такой воде человек не проживёт и минуты.

Мы сидели в номере, молча. Архипов смотрел в окно. Лапшин сжимал кружку с кофе.

— Нужно ехать туда, — наконец сказал я. — На место. Нужно понять, что там.

— Я договорился, — кивнул Лапшин. — Послезавтра выходим на катере. Военные предоставят оборудование, подводный дрон с камерами. Возьмём пробы воды, сделаем съёмку дна.

— А если ничего не найдём?

— Тогда будем искать дальше. Но я не верю, что там ничего нет. Слишком много совпадений.

***

Ранним утром мы вышли в море на сторожевом катере Северного флота. Экипаж десять человек, командир катера капитан-лейтенант Фёдоров, мужчина лет тридцати пяти, с резкими чертами лица. Лапшин, Архипов, я, двое техников с оборудованием.

Шли четыре часа. Море неспокойное, волна метра три, катер качало. Архипова вырвало за борт, и он сидел бледный, держась за поручень. Лапшин стоял на палубе, вглядываясь в горизонт. Я пытался не думать о том, что под нами глубина двести восемьдесят метров и где-то там, на дне или в толще воды, что-то есть.

К полудню пришли в точку. Координаты: семьдесят восемь градусов ноль две минуты северной широты, пятьдесят градусов тринадцать минут восточной долготы. Глубина двести семьдесят три метра. Фёдоров скомандовал остановить двигатели.

Лапшин и техники начали готовить подводный дрон, небольшой аппарат с камерами и манипуляторами. Архипов, оправившись от качки, разворачивал монитор, на который транслировалось изображение с камер.

Дрон представлял собой цилиндрический аппарат длиной около метра, выкрашенный в ядовито-жёлтый цвет. На носу располагались две камеры в защитных колпаках, а между ними мощный прожектор. Сбоку четыре винта в обтекателях, позволяющие маневрировать в трёх плоскостях. Снизу манипулятор, небольшой, трёхпалый захват, управляемый гидравликой. Сверху антенна, связывающая аппарат с пультом управления на борту.

Техник, старшина Кулешов, невысокий мужчина с хмурым лицом, проверил соединения, подключил кабель питания к аккумуляторам.

— Заряд полный, — доложил он Лапшину. — Автономность четыре часа. Глубина максимальная триста метров, нам хватит. Камеры пишут в высоком разрешении, трансляция на монитор в реальном времени. Манипулятор поднимает до пяти килограмм.

Лапшин кивнул.

— Опускайте.

Кулешов и его помощник, молодой матрос Васильев, подняли дрон, используя лебёдку, перенесли к борту. Опустили за край. Аппарат качнулся на волне, потом начал погружение. Кабель разматывался с катушки, шипя.

На мониторе, установленном на складном столе у рубки, вспыхнул экран. Сначала серая рябь, потом картинка стабилизировалась. Зелёная вода, пронизанная лучами света сверху. Пузыри воздуха поднимались мимо камер.

— Глубина пять метров, — объявил Васильев, следя за показаниями на пульте. — Погружение стабильное. Температура воды плюс четыре, видимость шесть метров.

Дрон уходил вниз. Вода темнела, зелёный оттенок сменялся серым, потом почти чёрным. Лучи прожектора резали мутную толщу. Проплыла медуза, прозрачная, с длинными щупальцами. Потом стайка мелкой рыбы, серебристой, метнувшись прочь, напуганная светом.

— Двадцать метров, — объявил Васильев. — Давление два бара. Всё в норме.

Я стоял рядом с монитором, не отрывая глаз от экрана. Лапшин рядом, Архипов с другой стороны. Фёдоров курил, прислонившись к рубке, но взгляд его тоже был прикован к изображению.

Пятьдесят метров. Вода совсем тёмная, только в конусе света прожектора видны взвешенные частицы, органика, планктон.

Сто метров. Температура воды три градуса. Давление одиннадцать бар.

— Начинаем видеть дно на сонаре, — объявил Кулешов, постукивая пальцем по второму экрану, где отображались данные гидролокатора. — Глубина до грунта сто семьдесят метров. Рельеф ровный, небольшие возвышения.

Сто пятьдесят метров. На экране появилась рыба, крупная, похожая на треску. Она медленно проплыла мимо камеры, равнодушно глянув мутным глазом.

Двести метров. Дно стало проявляться. Сначала смутные очертания, потом яснее. Ил, тёмный, почти чёрный. Камни, покрытые налётом. Водоросли, редкие, колышущиеся в медленном течении.

— Стоп, — скомандовал Лапшин. — Держите на этой глубине. Включайте боковое сканирование.

Кулешов повернул тумблер на пульте. Дрон завис, винты перешли в режим стабилизации. Сонар начал работать, посылая импульсы в стороны. На втором экране линии складывались в карту.

— Дно ровное, — комментировал Кулешов, водя пальцем по экрану. — Угол наклона два градуса на восток. Грунт илистый, толщина ила примерно метр. Под ним скальное основание. Камни, обломки породы… Стоп. Вот здесь аномалия.

Лапшин наклонился ближе.

— Что за аномалия?

— Провал. Резкий. Глубиной метров тридцать пять. Как трещина в грунте. Начинается в пятидесяти метрах от текущей позиции, идёт на юго-восток. Длина… сложно сказать, уходит за пределы сканирования. Ширина метра три.

— Идите туда. Осторожно.

Дрон двинулся горизонтально, винты загудели тише. На экране дно проплывало под аппаратом. Ил, камни, изредка рачки, копошащиеся в грунте. Прошло метров сорок. И вот край. Резкий, словно обрубленный. Дрон завис над провалом.

— Господи, — выдохнул Васильев.

Прожектор осветил расщелину. Чёрная, уходящая вниз. Стены неровные, местами осыпавшиеся. Ил сползал с краёв, медленно оседая в глубине.

— Спускайтесь, — приказал Лапшин. — Вы сможете ведь это сделать?

— Конечно.

Дрон начал погружение в расщелину. Стены сблизились, давя со всех сторон. На камнях налёт, зелёный, склизкий. Мелкие крабы, бледные, почти прозрачные, прятались в щели.

Двести десять метров. Двести двадцать.

— Здесь что-то есть, — сощурился Кулешов. — Слева, на выступе.

Дрон повернул. Прожектор выхватил из тьмы белое пятно. Кость. Череп. Человеческий череп, лежащий на узкой полке, наполовину занесённый илом. Глазницы пустые, чёрные. Челюсть приоткрыта, будто в застывшем крике.

— Стоп, — тихо произнёс Лапшин. — Снимайте крупным планом.

Камера приблизилась. Череп старый, обглоданный временем и водой. Кости пористые, покрытые налётом водорослей. Рядом другие кости. Рёбра, позвонки, длинные кости конечностей. Россыпь. Не одно тело, а несколько.

— Сколько? — спросил я, чувствуя, как холод поднимается по спине.

— Не меньше четырёх, — ответил Кулешов, разглядывая экран. — Может, больше. Они перемешаны и наполовину ушли в осадочные породы. Так сходу довольно сложно разобрать.

Дрон медленно двигался вдоль выступа. Кости. Много. Черепа. Их серые своды едва проступали сквозь слой донного ила. Тазовые кости, лопатки, покрытые темным налетом окислов. Фаланги пальцев, рассыпанные по дну, походили на обточенные водой камни, если бы не их правильная анатомическая форма.

— Берите образец, — скомандовал Лапшин. — Небольшую кость, которую легко захватить.

Кулешов управлял манипулятором. Трёхпалый захват раскрылся, медленно опустился. Подцепил маленькую кость, похожую на фалангу. Сжал. Поднял. Уложил в контейнер, встроенный в нижнюю часть дрона.

— Образец взят, — объявил он. — Продолжать сканирование?

Лапшин помедлил, глядя на экран. Потом кивнул.

— Пройдите ещё метров двадцать. Посмотрим, что дальше.

Дрон двинулся глубже по расщелине. Двести тридцать метров. Двести сорок. Кости снова. Много. Целая россыпь. Черепа, рёбра, кости рук и ног. Одежды нет, так как ткань давно сгнила.

— Сколько здесь тел? — спросил Архипов, побледнев.

Кулешов молчал, считая про себя.

— Восемь, — наконец сказал он. — Может, десять. Сложно точно сказать. Они перемешаны. Ил покрывает. Но много. Слишком много.

Мы молчали. На экране кости, белые среди чёрного ила. Молчаливые свидетели трагедии. Что случилось, никто из нас не знал. Крушение, или что-то другое?

— Поднимайте его, — приказал Лапшин. — Достаточно.

Кулешов кивнул, начал подъём. Дрон медленно всплывал. Кости исчезли из поля зрения, поглощённые тьмой. Стены расщелины разошлись. Открытое дно. Ил. Камни.

Сто метров. Пятьдесят. Свет сверху становился ярче, вода светлела. Десять метров. Поверхность рядом. Дрон вынырнул, качнулся на волне. Кулешов и Васильев подтянули его лебёдкой, подняли на борт.

Кулешов открыл контейнер, достал кость. Маленькая, длиной сантиметров пять, фаланга пальца. Тёмная от времени, лёгкая. Он протянул её Лапшину.

Лапшин взял, рассмотрел. Упаковал в герметичный пакет, запечатал.

— Отвезём в лабораторию, — кивнул он самому себе. — Узнаем, кто это был и когда умер.

И в этот момент Фёдоров, до того молча куривший у рубки, вдруг выпрямился и уставился на воду за бортом.

— Товарищ капитан-лейтенант? — окликнул его Кулешов.

Тот не ответил. Он сделал шаг к борту. Медленный, плавный, как будто во сне. Потом ещё один.

— Фёдоров! — рявкнул Лапшин, также обратив на него своё внимание.

Капитан-лейтенант вздрогнул, обернулся. Лицо его было растерянным, глаза расфокусированы. Он смотрел сквозь нас, не узнавая.

— Слышите? — спросил он тихо.

Я прислушался. Ветер, волны, стук дизеля. Больше ничего.

— Что слышите? — спросил настороженно Лапшин, делая шаг к Фёдорову.

— Поют. Там, внизу. Хор поёт. Ангельский такой…

Архипов побледнел. Кулешов замер с кабелем в руках. Васильев медленно попятился к рубке.

— Никому не двигаться, — приказал Лапшин.

Голос его стал жёстким, командирским.

— Фёдоров, стоять на месте. Смотреть на меня.

Но капитан-лейтенант уже отвернулся. Он снова шагнул к борту, и теперь его движения были быстрее, увереннее. Он не бежал. Он шёл целеустремлённо, как человек, который точно знает, куда ему нужно.

Я бросился к нему, схватил за плечо. Фёдоров рванулся с неожиданной силой. Он был жилистым, тренированным морским офицером, и я едва удержал его. Мы покачнулись у самого борта. Вода была внизу, чёрная, маслянистая, с белыми барашками волн.

— Пусти, гад, — прохрипел Фёдоров, не глядя на меня. — Мне надо туда. Они зовут. Слышишь? Зовут.

— Держите его! — крикнул Лапшин.

Кулешов и Архипов подбежали, схватили Фёдорова за руки. Втроём мы оттащили его от борта, повалили на палубу. Он сопротивлялся яростно, как животное. Фёдоров сумел лягнуть Архипова в бедро. Тот болезненно вскрикнул, но хватку не ослабил. Офицер под нами извивался, пытаясь высвободиться, и всё время смотрел на воду. Не на нас. На воду.

— Там, — повторял он. — Там. Поют. Вы что, не слышите? Как вы можете не слышать?

— Васильев! — рявкнул Лапшин. — Аптечку! Седативное, быстро!

Матрос метнулся в рубку, вернулся с пластиковым кейсом. Лапшин рывком открыл его, достал ампулу, шприц. Набрал. Воткнул Фёдорову в бедро через ткань брюк.

Капитан-лейтенант дёрнулся, замер. Его глаза на мгновение сфокусировались на Лапшине, и в них мелькнуло осознание. Страх. Понимание того, что с ним происходит.

— Я слышу, — прошептал он. — Я слышу их. Боже, как красиво.

Потом веки его отяжелели, и он обмяк. Мы отпустили его. Фёдоров лежал на палубе, дыша ровно, глубоко, глаза закрыты. Усыплён.

— В рубку его, — приказал Лапшин. — На койку. И пристегните. Ремнями.

Кулешов и Васильев подняли обмякшее тело, понесли. Архипов стоял, привалившись к переборке, и тёр ушибленное бедро. Лицо его было серым.

— Какого чёрта? — выдохнул он. — Откуда?

Лапшин не ответил. Он подошёл к борту, встал на то место, где только что стоял Фёдоров. Посмотрел вниз, в воду. Потом повернулся к нам.

— Включите гидрофон, — попросил он.

— Зачем? — не понял я.

— Включите. Опустите за борт. Хочу услышать.

Васильев, вернувшийся из рубки, кивнул и через минуту притащил гидрофон, тяжёлый цилиндр на длинном кабеле. Опустил за борт. Кабель ушёл в воду. Подключил к динамику, закреплённому на рубке.

Сначала доносился только треск. Шипение. Гул воды, далёкий, монотонный. Мы стояли, слушали. Ветер свистел в снастях, волны били о борт. И сквозь этот привычный морской шум проступило нечто.

Тихий звук. Низкий, вибрирующий. Не музыка. Не голос. Что-то на грани слышимости, от чего вибрировало в груди и зубы начинали ныть. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки, холодные, быстрые. Архипов зажал уши руками.

— Выключи, — приказал Лапшин.

Васильев выдернул штекер. Тишина. Только ветер и волны.

— Это оно? — спросил я. — То самое.

— Да, — кивнул Лапшин. — Инфразвук. Частота около семнадцати герц, плюс гармоники. То, что мы слышали через динамик, это только часть спектра, преобразованная аппаратурой. Основная энергия идёт ниже порога слышимости. Прямо в тело.

— Почему Фёдоров, а не мы? — спросил Архипов.

— Индивидуальная чувствительность. Резонанс внутренних органов. У каждого своя частота. Кого-то не берёт вообще, кого-то сводит с ума. Фёдорову не повезло.

Из рубки вышел Кулешов. Лицо мрачное.

— Капитан-лейтенант спит. Пристегнули. Но я ещё двоих проверил. Рулевой Синицын жалуется на головную боль и тревогу. Говорит, хочется выйти на палубу, подышать. Я его запер в каюте. И кок, Петрович, сидит в камбузе, смотрит в одну точку. На вопросы не отвечает.

Лапшин выругался сквозь зубы.

— Сколько человек на борту?

— Десять вместе с нами.

— Значит, трое уже затронуты. Фёдоров, Синицын, Петрович. Могут быть ещё.

— Что делать? — спросил я. — Уходить?

— Уходить, — кивнул Лапшин. — Немедленно. Поднимайте якорь, полный ход на юг.

Кулешов побежал выполнять. Через минуту дизель взревел громче, катер задрожал, разворачиваясь. Нос резал волну, брызги летели на палубу. Я стоял у борта, вцепившись в поручень, и смотрел на воду. Она была чёрной, непрозрачной. Что там, внизу? Сколько их? И почему они поют именно сейчас? Может, на наше вторжение? Или случайность?

Архипов подошёл, встал рядом. Его трясло.

— Андрей Степанович, а если это пойдёт за нами?

— Не пойдёт, — ответил я, сам не веря в свои слова. — Им нужна глубина. Мы уходим на мелководье.

Но я ошибался.

Прошло минут двадцать. Берега не видно, вокруг серое море, низкие облака. Катер шёл полным ходом, ревя дизелем. Фёдоров спал в рубке. Синицын и Петрович заперты. Остальные держались, хотя я замечал, что матросы стали молчаливее, чаще оглядываются на воду.

Какой-то матрос, чьей фамилии я не знал, стоял у штурвала, вёл катер. Кулешов следил за приборами. Я и Архипов сидели в рубке, курили.

И тут Васильев, находившийся на палубе с биноклем, закричал.

— Справа по борту! В воде! Что-то есть!

Мы сразу выскочили на палубу. Васильев показывал рукой. Метрах в тридцати от катера, на серой воде, виднелось тёмное пятно. Оно двигалось. Параллельным курсом.

— Рыба? — спросил Архипов.

Пятно исчезло под водой, потом появилось снова, ближе. Метров двадцать. Я вгляделся. Это была не рыба. Длинное, вытянутое тело, бледное, почти белое. Оно двигалось плавно, извиваясь, как змея. Хвост с широкой лопастью взбивал воду.

— Господи, — прошептал Васильев.

Существо поднялось к поверхности. На мгновение показалась голова. Удлинённый череп, тёмные провалы глаз, бледная кожа. А потом это нырнуло и исчезло.

— Что это?

— Не знаю!

— Полный ход! — заорал Лапшин из рубки. — Все в помещение! Закрыть двери!

Но никто не двинулся. Мы стояли, парализованные, глядя на воду. Существо появилось снова, но теперь с левого борта. Ближе. Метров десять. Оно вынырнуло, но разглядеть мы не успели, так как волна сразу же спрятала это.

И оно пело. Я не слышал звука, но чувствовал его всем телом. Грудь сдавило, в висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги. Рядом Васильев вдруг всхлипнул и шагнул к борту.

— Куда! — рявкнул Кулешов, хватая его за ворот.

— Пусти, — прошептал Васильев. — Пусти. Я только посмотрю.

Он рванулся. Кулешов повис на нём. Оба упали на палубу, покатились к борту. Я бросился помогать, хватая Васильева за ноги. Втроём с Архиповым мы оттащили его от края.

Существо всё ещё было там. Оно не нападало. Просто находилось под водой, будто наблюдая. И пело. Телом, не голосом.

Из рубки выбежал Лапшин. В руках у него был укороченный АК-105, который он взял у кого-то из экипажа. Он вскинул его, прицелился.

— Не надо! — крикнул я.

Лапшин выстрелил. Пуля ударила в воду в метре от существа. Оно дёрнулось, ушло на глубину. И звук пропал. Сразу, резко, как обрезало. Тишина. Только дизель гудит и волны бьют о борт.

— Ушло, — выдохнул Кулешов.

Васильев лежал на палубе, закрыв лицо руками, и плакал. Тихо, по-детски, вздрагивая плечами.

— Я слышал, — бормотал он. — Я слышал. Оно звало меня. По имени. Откуда оно знает моё имя?

Лапшин опустил оружие, подошёл к борту, всмотрелся в воду. Долго стоял, молча.

— Продолжаем движение, — командовал он. — Кулешов, Васильева в каюту, запереть. Архипов, проверь остальных. Всех, кто хоть немного не в себе, изолировать. Применять силу, если нужно. Андрей Степанович, вы со мной.

Я зашёл в рубку. Матрос по-прежнему стоял у штурвала, глядя вперёд, на серый горизонт. Лицо каменное.

— Почему вы не дали мне стрелять в него? — спросил Лапшин, не оборачиваясь.

— Потому что мы не знаем, сколько их. И как они отреагируют на агрессию.

— Оно едва не утащило матроса.

— Оно не нападало. Оно просто было рядом. Пело. Я даже не уверен, что это делалось специально.

Лапшин помолчал.

— Вы думаете, они разумны?

— Не знаю. Но стрелять в неизвестное, не понимая последствий, плохая идея.

Он кивнул, принимая.

— Нужно заглушить их звук, — задумчиво проговорил он. — Если они охотятся, используя акустический канал, то нужно создать помехи. Шум, который перекроет их частоты.

— Какой шум?

Лапшин подумал, потом рванул ручку машинного телеграфа на полный вперёд. Дизель взвыл, катер задрожал сильнее, нос задрался, разрезая волну. Матрос за штурвалом хотел что-то сказать, но промолчал.

— Этого мало! — воскликнул он. — Нужно что-то ещё.

Он обернулся, крикнул в открытую дверь.

— Кулешов! Есть на борту что-то, что может издавать громкий широкополосный шум? Сирена, ревун, что угодно?

Техник, возившийся с Васильевым, поднял голову.

— Есть туманный горн. Пневматический. Очень громкий. И пожарная сирена.

— Включай оба. Непрерывно.

Через минуту катер наполнился воем. Туманный горн ревел басом, низким, вибрирующим, от которого дрожали стёкла в рубке. Пожарная сирена завывала на высокой ноте, пронзительно, режуще. Вместе они создавали какофонию, в которой невозможно было думать. Я зажал уши, но звук проникал сквозь ладони, сквозь кости черепа, заполняя всё на свете.

— Долго мы так не протянем, — прокричал я Лапшину.

— Не надо долго. Час. Отойдём на мелководье, там они не смогут нас достать.

Я посмотрел в кормовое окно. За кормой пенился след, серое небо, серое море. Никаких тёмных пятен, никаких бледных тел под водой. Только волны и пена.

Катер шёл на юг, воя на два голоса, распугивая рыбу и, надеюсь, тех, кто охотился в глубине. Мы стояли в рубке, оглушённые, и ждали. Час. Два. Постепенно глубина под килем уменьшалась. Сто пятьдесят метров. Сто. Восемьдесят.

На семидесяти метрах Лапшин выключил сирену и горн. Тишина ударила по ушам, почти болезненная. Мы стояли, прислушивались. Только дизель, только волны. Больше ничего.

— Кажется, ушли, — проговорил я.

Лапшин кивнул, не оборачиваясь.

— В этот раз ушли.

***

Мы вернулись в Мурманск к вечеру. Лапшин сразу уехал в лабораторию при военном госпитале. Я и Архипов остались в гостинице.

— Андрей Степанович, — тихо спросил Кирилл, — а если это жертвы? Люди, которые слышали голос и прыгали в воду? Такие же, как на катере?

Я посмотрел на него.

— Возможно.

Он побледнел.

Утром Лапшин вернулся. Лицо его осунулось, под глазами тёмные круги.

— Результат готов. Кость человеческая. Возраст, по предварительной оценке, от пятидесяти до семидесяти лет. Радиоуглеродный анализ точнее покажет, но это явно не древние останки. Середина двадцатого века, плюс-минус.

— Что это значит?

— Это значит, что там, в расщелине, лежат тела людей, погибших в последние семьдесят лет. И судя по количеству, их немало.

— Что могло их туда привести?

Лапшин снял очки, протёр глаза.

— То же, что привело Колесникова. Голос. Зов. Они слышали, шли, прыгали в воду, тонули, течение относило тела в расщелину. Годами. Десятилетиями.

Я сел на кровать, потому что ноги подкашивались.

— Значит, это происходит давно.

— Да. И мы только сейчас обратили внимание, потому что жертв стало больше. Или потому что источник стал активнее.

***

Второго ноября Громов снова позвонил. Голос дрожал от плохо скрываемого возбуждения.

— Аркадий Иванович, на берег выбросило… что-то. Солдаты нашли. Не знаю, как описать. Приезжайте. Срочно.

Мы вылетели самолётом в тот же день. Прибыли на станцию к вечеру. Подполковник встретил нас у самолёта, лицо серое.

— Оно на южном берегу. Шторм выбросил. Пойдёмте.

Мы шли по снегу. Ледяной ветер бил в лицо. Берег, чёрные камни, лёд. И на камнях, между льдинами, лежало существо. Мы с Лапшином многозначительно переглянулись.

«Не может быть!» — пронеслось в голове.

Я остановился в нескольких метрах, не в силах идти дальше, шокированный видом.

— Это же оно! — воскликнул Архипов. — То самое, которое мы видели с катера!

— Или похожее.

Существо, длиной метра два с половиной, бледное, почти белое. Торс отдалённо напоминал человеческий, если не считать того, что рёбра выступали под кожей резкими дугами, а грудная клетка казалась сжатой с боков. Там, где у человека должны быть ноги, начинался длинный, мускулистый хвост, покрытый мелкой чешуёй, переливающейся в сумеречном свете тускло-серебристым. Хвост заканчивался не плавником, а чем-то вроде широкой лопасти, рассечённой на несколько гибких отростков.

Руки, если их можно так назвать, длинные, тонкие, жилистые, оканчивались кистями с четырьмя пальцами. Пальцы длинные, с перепонками между ними, на концах загнутые когти, чёрные, острые. Кожа на руках местами переходила в чешую, образуя неровные пятна.

Но лицо. Это лицо оказалось жутким и отталкивающим.

Череп вытянутый, с костяными наростами над глазницами, которые выступали, как козырьки. Глаза большие, без век, затянутые мутной плёнкой. Нос отсутствовал, а вместо него две узкие щели. Рот широкий, без губ, обнажающий ряды мелких, острых зубов, похожих на зубы хищной рыбы. С боков головы, чуть ниже того места, где должны быть уши, виднелись жаберные щели, три с каждой стороны, неподвижные, запёкшиеся.

На голове росли волосы, если это можно назвать волосами. Длинные, тонкие, белёсые, похожие на водоросли, спутанные, облепленные илом.

Грудь существа, в верхней части торса, имела два небольших выступа, похожих на рудиментарные молочные железы. Признак, указывающий на самку, если применять человеческие категории к тому, что лежало перед нами.

Кожа, там, где не покрывала чешуя, имела восковой оттенок, с проступающими под ней венами, тёмными, как чернила.

Запах. Запах был отвратительным. Смесь гнили, йода и чего-то ещё, чего я не мог определить.

Лапшин медленно приблизился, присел на корточки. Достал из кармана перчатки, надел. Протянул руку, коснулся кожи существа. Холодная, скользкая. Он провёл пальцами по чешуе, потом по костяным наростам на черепе.

— Мёртвое, — констатировал он. — Несколько часов, судя по окоченению.

Архипов стоял позади, зажав рот рукой. Громов курил, стоя поодаль, руки его дрожали.

Я заставил себя подойти ближе. Рассмотрел жабры, они были устроены как у рыб, тонкие пластины, прикрытые кожистыми складками. Рассмотрел кисти рук, перепонки между пальцами плотные, эластичные. Рассмотрел зубы. Их было несколько рядов. Мелкие, конические, загнутые назад, как у акулы.

— Что это? — прошептал Архипов.

Лапшин выпрямился, стянул перчатки.

— Не знаю. Но нужно взять образцы. Ткани, кровь, если она есть. И доставить тело в лабораторию.

— Куда? — спросил Громов. — В Мурманск?

— Нет. В Москву. Организуем транспортировку.

— Аркадий Иванович, — подошёл я ближе, — это то, что звало их? Это существо издавало звук?

Лапшин посмотрел на мёртвое тело, потом на меня.

— Возможно. У него есть органы, которые могут производить звук. Видите, вот здесь.

Он указал на горло, где под кожей виднелись странные вздутия, симметричные, по обеим сторонам.

— Это может быть резонатор. Как у китов или дельфинов, только другого строения. Нужно вскрытие, чтобы понять наверняка.

Мы упаковали тело в специальный герметичный контейнер, который доставили с материка. Военные помогли перенести контейнер на базу, а оттуда уже погрузили в транспортник.

Вернулись в Мурманск ночью. Тело перегрузили в криокамеру, а дальше в транспортный самолёт, который вылетел в Москву на рассвете. Мы полетели тем же бортом.

В Москве нас встретил микроавтобус. Везли по городу, потом за город, в Подмосковье. Объект располагался в лесу, за высоким забором с колючей проволокой. КПП, проверка документов, ворота.

Внутри комплекс зданий, соединённых переходами. Нас провели в лабораторный корпус, в подвал. Там, в холодном помещении, пахнущем формалином и антисептиком, на металлическом столе лежал контейнер.

Патологоанатом, пожилой мужчина лет шестидесяти, в белом халате, представился как Виктор Семёнович. Молча кивнул Лапшину, надел фартук, перчатки, маску.

— Сейчас вскрытие. Где-то через два часа покажу результаты.

Мы пошли в комнату отдыха, небольшое помещение, с диванами, кулером, автоматом с кофе. Я сел, закрыл глаза. Архипов лёг на диван, уставившись в потолок. Лапшин ходил по комнате, заложив руки за спину.

Примерно через два часа Виктор Семёнович позвал нас. Мы вернулись в секционную. Запах формалина смешался с запахом гнили, едкий, режущий ноздри.

На столе лежало тело, вскрытое. Грудная клетка раскрыта, внутренние органы частично извлечены, лежат в металлических лотках.

Виктор Семёнович снял перчатки с характерным щелчком латекса, бросил их в металлический лоток. Вымыл руки. Взял планшет, закреплённый на стойке рядом со столом, пролистал несколько страниц. Поправил очки, откашлялся.

— Приступим к описанию, — начал он ровным, профессиональным тоном, каким патологоанатомы зачитывают протоколы вскрытия уже сотни раз. — Тело принадлежит особи, предположительно женского пола, если применять терминологию млекопитающих. Длина от верхней точки черепа до окончания хвостового придатка двести сорок три сантиметра. Масса восемьдесят четыре килограмма. Телосложение астеническое, мышечная масса развита умеренно, жировая прослойка минимальная, что характерно для глубоководных форм, обитающих при низких температурах.

Он обошёл стол, указал на грудную клетку, вскрытую Y-образным разрезом.

— Дыхательная система дуального типа, адаптированная как к водной, так и, предположительно, к воздушной среде. Лёгкие присутствуют. Два, и расположены высоко, в верхней части грудной клетки, непосредственно под ключицами. Объём каждого лёгкого приблизительно четыреста миллилитров, что существенно меньше, чем у человека сопоставимой массы. Структура лёгочной ткани плотная, альвеолы мелкие, стенки утолщены. Это указывает на адаптацию к экстракции кислорода из воды, а не из воздуха. В воздушной среде такие лёгкие малоэффективны, так как дыхание было бы затруднено.

Лапшин наклонился ближе.

— То есть существо могло дышать воздухом, но недолго?

— Верно. Скорее всего, выход на поверхность или на сушу был возможен, но ограничен по времени. Минуты, может, десятки минут. Основной орган дыхания, это жабры.

Виктор Семёнович указал на шею, где с обеих сторон зияли жаберные щели, три пары.

— Жабры функциональные, анатомически схожи с жабрами хрящевых рыб, акул например. Три пары жаберных дуг, хрящевая основа, покрытая сосудистой тканью. Жаберные лепестки тонкие, обильно васкуляризованные. Кровь поступает через жаберные артерии, проходит через лепестки, обогащается кислородом, возвращается в сердце через жаберные вены. Система эффективная, позволяя извлекать кислород даже из холодной воды с низким его содержанием. В основании глотки обнаружен хрящевой клапан, автоматически перекрывающий трахею при открытии жаберных щелей, и наоборот — перекрывающий жабры при выходе на воздух. Очень элегантное эволюционное решение.

Он переместился к открытой грудной полости, взял указку, показал на орган, лежащий между лёгкими.

— Сердце. Трёхкамерное. Два предсердия, левое и правое, один желудочек. Желудочек частично разделён неполной перегородкой, что уменьшает смешивание артериальной и венозной крови, но не исключает его полностью. Это примитивнее, чем у млекопитающих, но сложнее, чем у большинства рептилий. Масса сердца триста двадцать граммов. Миокард развит, стенки желудочка толстые, что говорит о высоком кровяном давлении. Сосудистая система мощная, крупные артерии с толстыми эластичными стенками.

Я прервал его.

— Простите, Виктор Семёнович, но трёхкамерное сердце, это же примитивная форма. У млекопитающих четырёхкамерное. Это существо, получается, менее развито?

Патологоанатом посмотрел на меня поверх очков, усмехнулся.

— Менее развито в антропоцентричном смысле, да. Но с точки зрения адаптации к среде, весьма эффективно. Трёхкамерное сердце позволяет регулировать кровоток гибко, перенаправлять кровь в лёгкие или в жабры в зависимости от того, где существо находится. Это преимущество, а не недостаток.

Лапшин кивнул.

— Понятно. А кровь? Какой состав?

— Забрал образцы, биохимический анализ в процессе. Предварительно могу сказать, что кровь содержит гемоглобин, модифицированный. Сродство к кислороду выше, чем у человеческого гемоглобина, что позволяет эффективно связывать кислород даже при низком парциальном давлении. Также повышена концентрация эритроцитов, примерно в полтора раза выше нормы человека. Это компенсирует низкую температуру воды и обеспечивает достаточное снабжение тканей кислородом.

Он отложил указку, взял лоток с извлечёнными органами.

— Пищеварительная система. Рот, как вы видели, большой, без губ. Зубы многорядные, конической формы, загнутые назад. Всего насчитал примерно сто двадцать зубов, расположены в три ряда. Передние зубы крупнее, задние мельче. Смена зубов, судя по наличию зачатков под основными, происходила в течение жизни, как у акул. Функция зубов, захват и удержание добычи. Жевательного аппарата нет, пища проглатывается целиком или крупными кусками.

— То есть хищник, — уточнил Лапшин.

— Безусловно. Язык небольшой, мышечный, малоподвижный. Глотка короткая, пищевод длинный, около сорока сантиметров, с мощной мускулатурой. Желудок мешковидный, объёмом примерно два литра, стенки толстые, мышечные. Содержимое желудка…

Он открыл ещё один лоток, и запах гнили усилился. Я зажал нос рукой.

— Содержимое желудка включает частично переваренные остатки рыбы, предположительно треска, ракообразные, возможно креветки или крабы. Также обнаружены фрагменты, которые я не идентифицировал сразу. Взял на анализ. Кишечник короткий, четыре метра, что типично для плотоядных. Всасывание эффективное, отходов мало.

Он поставил лоток обратно, взял другой.

— Печень. Крупная, масса два килограмма триста граммов, что составляет примерно три процента от массы тела. У человека это один процент. Печень выполняет функции детоксикации, синтеза белков и, что важно, накопления жира. В ткани печени высокое содержание липидов, что служит энергетическим резервом и обеспечивает плавучесть.

Архипов, стоявший позади меня, тихо спросил:

— Извините, а что значит обеспечивает плавучесть?

Виктор Семёнович повернулся к нему.

— Жир легче воды. Накопление жира в печени и в подкожной клетчатке снижает общую плотность тела, позволяя существу легче удерживаться в толще воды без затрат энергии на постоянное движение. Акулы используют тот же принцип, накапливая жир в печени. Правда, у них его гораздо больше.

— А, понял, спасибо.

Патологоанатом вернулся к столу.

— Репродуктивная система. Яичники присутствуют, два, расположены в нижней части брюшной полости, в районе перехода торса в хвостовую часть. Размер каждого яичника примерно пять на три сантиметра. Они содержат множественные фолликулы. Матка рудиментарная, небольшая, Y-образная, длиной около десяти сантиметров. Эндометрий тонкий. Это наводит на мысль, что существо яйцекладущее, оплодотворение внешнее или внутреннее с последующим откладыванием яиц. Хотя не исключаю живорождение с минимальной плацентацией. Нужны дополнительные исследования, чтобы утверждать наверняка.

Лапшин нахмурился.

— Молочные железы вы упоминали. Они функциональны?

— Нет. Молочные железы, точнее, рудиментарные структуры, похожие на молочные железы, расположены на груди. Два небольших выступа. Ткань железистая, но недоразвитая. Протоки отсутствуют. Скорее всего, нефункциональны. Возможно, это атавизм, оставшийся от предкового вида, у которого было млечное вскармливание. Или же выполняют иную функцию, неизвестную мне.

Я вмешался снова.

— Виктор Семёнович, а органы, которые производят звук. Вы их исследовали?

Он кивнул, подошёл к голове существа. Шея вскрыта, ткани раздвинуты, обнажая внутренние структуры.

— Да. Вот, смотрите. Резонаторные камеры. Две, симметрично расположены по обеим сторонам трахеи, чуть ниже гортани. Каждая камера размером примерно с куриное яйцо, стенки толстые, мышечные, изнутри выстланы слизистой оболочкой. Камеры заполнены воздухом при жизни, сейчас, естественно, пусты.

Он взял скальпель, аккуратно раздвинул стенку одной из камер.

— Внутри сложная структура. Мембраны, тонкие, эластичные, натянуты между хрящевыми кольцами. При сокращении мышц стенки камеры мембраны вибрируют. Частота вибрации регулируется натяжением мембран, которое контролируется отдельными мышечными волокнами. Также имеются дополнительные структуры, похожие на голосовые связки, но более сложные. Вот здесь, видите?

Он указал скальпелем на тонкие полоски ткани, переплетённые между собой.

— Эти структуры позволяют модулировать звук, изменять тембр, частоту, амплитуду. Управление осуществляется через нервные волокна, идущие напрямую от головного мозга, из участков, которые, как я полагаю, отвечают за коммуникацию или, возможно, за нечто более сложное.

Лапшин склонился над столом, разглядывая структуры.

— То есть существо могло издавать сложные звуки? Не просто гудение?

— Совершенно верно. Диапазон, судя по строению, от инфразвука, ниже двадцати герц, до ультразвука, выше двадцати килогерц. Человеческое ухо воспринимает от двадцати герц до двадцати килогерц. Значит, часть звуков, издаваемых этим существом, мы бы не услышали. Но почувствовали.

— Почувствовали? — переспросил я.

— Да. Инфразвук воздействует не на слуховой аппарат, а напрямую на тело. Вызывает вибрацию внутренних органов, резонанс в грудной клетке, влияет на вестибулярный аппарат. Это может вызывать тревогу, страх, панику, тошноту. Но также, при определённых частотах, может вызывать расслабление, эйфорию, чувство удовольствия. Есть исследования, показывающие, что инфразвук определённой частоты стимулирует выработку эндорфинов, серотонина. Человек чувствует счастье, покой.

Он выпрямился, снял очки, протёр их.

— Если это существо использовало такой звук целенаправленно, оно могло манипулировать эмоциональным состоянием жертвы. Приманивать. Заставлять идти на зов. Как сирены из мифологии.

Мы молчали. Виктор Семёнович надел очки обратно, продолжил.

— Мозг. Извлёк, взвесил. Масса триста пятнадцать граммов. Это меньше, чем у современного человека, у которого средняя масса мозга тысяча триста, тысяча четыреста граммов. Но размер не всегда коррелирует с интеллектом. Важна структура.

Он взял лоток, где лежал мозг, серый, сморщенный.

— Структура интересная. Обонятельные доли малы, что логично, под водой обоняние менее значимо. Зрительные доли также редуцированы, глаза у существа большие, но адаптированы к слабому свету, разрешение низкое. Основной упор на слух и эхолокацию. Слуховые доли развиты чрезвычайно и занимают значительную часть мозга. Также увеличены участки, которые у человека отвечают за речь и коммуникацию. У этого существа они ещё больше. Это наводит на мысль, что коммуникация играла ключевую роль в их жизни. Возможно, они обладали сложным языком, основанным на звуках.

— Языком? — переспросил Лапшин. — То есть они разумны?

Виктор Семёнович пожал плечами.

— Определение разума субъективно. Если под разумом понимать способность к абстрактному мышлению, использованию орудий, созданию культуры, то однозначно сказать не могу. Мозг сложный, но меньше человеческого. Однако дельфины, например, обладают мозгом, сопоставимым по массе и сложности с человеческим, и демонстрируют высокий уровень интеллекта, хотя и не создают технологий. Это существо могло обладать интеллектом, достаточным для социальной организации, коммуникации, возможно, даже для примитивной культуры. Но это спекуляция.

Он отставил лоток с мозгом, вернулся к планшету, сделал несколько пометок.

— Скелет. Позвоночник гибкий, позвонков сорок два, что больше, чем у человека. Это обеспечивает высокую подвижность в воде, змееобразные движения. Рёбра тонкие, эластичные, хрящевые в нижней части, что позволяет грудной клетке сжиматься при погружении на глубину, уменьшая объём воздуха в лёгких и предотвращая баротравму. Череп вытянутый, челюсти мощные, с местами прикрепления крупных жевательных мышц, хотя жевание, как я сказал, не происходило. Конечности. Руки длинные, кости тонкие, но прочные. Кисти с четырьмя пальцами, перепонки между пальцами плотные, не порванные, что говорит о постоянном использовании в воде. Когти на концах пальцев, чёрные, загнутые, роговые. Функция, захват добычи, возможно, защита.

Он обошёл стол, указал на хвост.

— Хвостовой придаток. Длина от таза до кончика сто двадцать сантиметров. Мускулатура мощная, сегментированная, аналогично хвосту акулы или дельфина. Кости, продолжение позвоночника, хрящевые отростки для прикрепления мышц. Окончание хвоста, лопасть, разделена на пять гибких отростков, каждый длиной около двадцати сантиметров. Отростки содержат хрящевые стержни, покрыты кожей с чешуёй. Функция, управление направлением движения, стабилизация. Очень эффективно для манёвренности.

Лапшин записывал в блокнот, изредка задавая уточняющие вопросы. Я слушал, пытаясь переварить информацию. Всё, что описывал Виктор Семёнович, складывалось в картину существа, идеально адаптированного к жизни в холодных глубинах океана. Хищник, охотник, возможно, разумный.

— Кожа, — продолжил патологоанатом. — Двухслойная. Внешний слой, эпидермис, тонкий, покрыт слизью, которая уменьшает трение в воде. Внутренний слой, дерма, толстый, содержит коллагеновые волокна, обеспечивающие прочность, однако между волокнами дермы обнаружен плотный гелеобразный матрикс, насыщенный гликопротеинами. Это не классический жир, а скорее биологический термогель. Он выполняет функцию пассивной термоизоляции, позволяя существу сохранять активность при температурах, близких к точке замерзания, без необходимости тратить энергию на интенсивный метаболизм. Также чешуя присутствует локально, на хвосте, частично на руках и торсе. Чешуя мелкая, ганоидного типа, покрыта эмалью, прочная. Пигментация кожи слабая, цвет бледный, почти белый, что характерно для глубоководных форм, где свет отсутствует.

Он сделал паузу, отпил воды из стакана, стоящего на столе.

— Что ещё… Органы чувств. Глаза большие, диаметр глазного яблока около четырёх сантиметров. Роговица мутная посмертно, но структура хрусталика указывает на адаптацию к слабому свету. Сетчатка содержит преимущественно палочки, клетки, отвечающие за ночное зрение. Колбочек мало, значит, цветовое зрение слабое или отсутствует. Зрение монохромное, но чувствительное к движению.

— Уши? — спросил Архипов.

— Наружного уха нет. Внутреннее ухо высокоразвито, расположено в височных костях черепа. Структура сложная, три полукружных канала, улитка большая, что говорит о тонком слухе. Также присутствуют дополнительные структуры, возможно, для восприятия вибраций, эхолокации. Существо могло слышать широкий диапазон частот и определять источник звука с высокой точностью.

Он закрыл планшет, положил его на стойку.

— В целом, это высокоспециализированный водный хищник, адаптированный к жизни в холодных, глубоких водах. Физиология уникальна, и не имеет полных аналогов среди известных видов. Ближайшие по строению, пожалуй, ластоногие, тюлени, морские львы, но отличия существенны. Это не млекопитающее в классическом смысле. Возможно, отдельная эволюционная ветвь, параллельная млекопитающим и рептилиям.

Лапшин поднял взгляд от блокнота.

— Виктор Семёнович, а возраст? Можно определить?

— Приблизительно. По состоянию зубов, костной ткани, органов, я бы сказал, от двадцати пяти до тридцати пяти лет, если экстраполировать человеческие стандарты. Молодая взрослая особь. Причина смерти, предположительно, утопление, как ни парадоксально. Однако есть признаки баротравмы. В сосудах головного мозга и в тканях суставов обнаружены микропузырьки азота. Картина, характерная для кессонной болезни. Существо, вероятно, было резко поднято с глубины на поверхность. Возможно, попало под винт крупного судна или было задето подводным аппаратом. Это вызвало потерю ориентации, после чего ослабленная особь не смогла сопротивляться шторму, и её выбросило на берег. Лёгкие заполнены водой, жабры повреждены, возможно, в результате травмы или болезни. Также заметны признаки истощения, жировые запасы минимальны. Существо было ослаблено перед смертью.

Он снял фартук, бросил в корзину для грязного белья.

— Это всё, что могу сказать сейчас. Гистологические исследования, генетический анализ займут ещё несколько дней. Подготовлю полный отчёт.

— Спасибо, — кивнул Лапшин, пожимая ему руку. — Это очень ценная информация.

Мы вышли из секционной, поднялись наверх. Я глубоко вдохнул свежий воздух, пытаясь избавиться от запаха формалина и гнили, въевшегося в ноздри. Архипов выглядел бледным.

— Андрей Степанович, это же… это же настоящая русалка, получается, да?

Я посмотрел на него, потом на Лапшина. Тот пожал плечами.

— Если определять русалку как разумное водное существо человекоподобной формы, то да. Хотя я бы предпочёл термин «неизвестный гоминид, адаптированный к водной среде». Но суть от этого не меняется.

Мне в тот миг вспомнился старый мультфильм про русалочку, который я с дочкой смотрел много лет назад. Разница между той и этой, оказалась разительной. Никакой красоты. Ничего общего, кроме хвоста. И кстати, я уже тогда задумывался, а как русалочка в мультфильме дышала, если у неё не было жабр. Впрочем, глупо задумываться о таком, пытаясь анализировать детский контент.

После мы сели в автомобиль и добрались до здания, кабинета. Лапшин налил себе виски из графина, стоящего на столе, выпил залпом. Мне не предложил. Сел за стол, закрыл лицо руками.

— Это меняет всё, — проговорил он глухо.

— Что именно? — спросил я.

Он поднял голову.

— Мы думали, что имеем дело с аномалией. Техногенной или природной. Но это живые существа. Разумные, возможно. Они охотятся на людей. Приманивают звуком, заставляют идти в воду, топят. Годами. Может, столетиями.

— Сколько их?

— Не знаю. Одно мы нашли мёртвым. Шторм выбросил. Но если оно не одно, если там популяция…

— Нужно предупредить флот, — проговорил Архипов, проводя ладонью по волосам. — Запретить плавание в том районе.

— Это вызовет вопросы. Как объяснить? Сказать, что там живут русалки, которые топят моряков?

— Но люди гибнут!

— Я знаю! — повысил голос Лапшин, но потом быстро взял себя в руки. — Извините. Я знаю. Я доложу начальству. Примут решение. Но это не простое решение. Это меняет наше понимание мира.

Мы сидели в тишине. За окном темнело, включались огни Москвы.

— Андрей Степанович, — вздохнул Лапшин. — Вы свободны. Можете возвращаться в Краснодар. Спасибо за помощь.

Я встал.

— Что будет дальше?

— Дальше мы продолжим исследования. Попытаемся понять, сколько их, где они обитают, как их остановить. Или как минимизировать риски.

— А моряки? Те, кто слышал голос?

— Будем лечить. Попробуем найти способ разорвать связь. Может быть, изоляция, может быть, медикаментозная терапия. Не знаю. Но попытаемся.

Я кивнул, пожал ему руку. Пожал руку Архипову. Вышел из здания.

На улице было холодно, моросил дождь. Я вызвал такси, доехал до гостиницы, где мне забронировали номер. Лёг, но не спал. Перед глазами стояло тело на секционном столе. Бледное, уродливое, с острыми зубами и пустыми глазами. Русалка. Существо из легенд. Только настоящее.

В обед я вылетел в Краснодар. Рейс задержали на час. Я сидел в зале ожидания, пил кофе из автомата, смотрел в окно на взлетающие самолёты.

Домой вернулся вечером. Лена встретила меня у двери, обняла.

— Ты похудел, — заметила она.

— Просто немного устал.

— Расскажешь?

— Не могу. Секретно.

Она кивнула, не настаивая. Мы поужинали, а потом супруга рассказывала о своих делах, я слушал, отвечал односложно.

Ночью я лежал рядом с ней, прислушиваясь к ветру за окном. И в этом шуме мне почудилось что-то мелодичное, протяжное. Зов.

Я встал, подошёл к окну. Улица пуста, фонари горят, дождь стучит по асфальту. Никаких голосов. Просто ветер.

Но я знал, что где-то там, в холодных водах Севера, они есть. Плывут в темноте, издают свои звуки, зовут. И кто-то услышит. Кто-то пойдёт. Кто-то прыгнет в воду и не вернётся.

А я же вернулся в постель, закрыл глаза. Пытался не думать, но мысли все равно возвращались.

Сколько их? Одна популяция или несколько? Почему они активизировались именно сейчас? Раньше случаи были редкими, единичными. Теперь за месяц столько пострадавших, один погиб.

Может, их становится больше. Может, меняется климат, температура воды, и они мигрируют ближе к берегам. Может, истощаются их обычные источники пищи, и они переключаются на людей. Или может, мы просто стали замечать то, что всегда было рядом.

Легенды о морском народе. Сказания о русалках, сиренах, морских девах. Моряки рассказывали о них веками. Их считали выдумками, фантазиями пьяных матросов. Но что, если это были не выдумки? Что, если их действительно видели, слышали? И те, кто слышал, шли на зов и не возвращались. А остальные списывали это на шторм, на волны, на несчастный случай.

Океаны покрывают семьдесят процентов планеты. Глубины до одиннадцати километров. Давление, темнота, холод. Там могут существовать формы жизни, о которых мы не знаем. Гигантские кальмары, которых считали мифом, оказались реальны. Глубоководные рыбы с устрашающей внешностью. Так почему не может быть разумных существ, адаптировавшихся к воде?

Но разумны ли они? Виктор Семёнович сказал, мозг небольшой. Но структура сложная. Может, их разум другой. Не абстрактный, не технологический. Инстинктивный, коллективный. Они охотятся, используя звук. Это требует координации, понимания. Может, они общаются между собой. Может, у них есть социальная структура.

Я подумал о том, что одно существо погибло. Выброшено на берег. Почему? Ранено? Болело? Или старо? Может, сородичи оставили его умирать. А может, оно само выбралось на берег, понимая, что конец близок.

И если их много, если там целая популяция, они узнают о гибели одного из своих? Отреагируют? Станут агрессивнее? Или, наоборот, уйдут глубже, скрываясь от людей?

Вопросов больше, чем ответов. И я понимал, что найти ответы будет сложно. Океан не отдаёт своих тайн просто так.

Утром я проснулся от звонка. Лапшин.

— Андрей Степанович, извините, что так рано. Новости. Генетический анализ готов. Только что получил результаты из лаборатории.

Я сел на кровати, протер глаза. За окном серый рассвет, часы показывали шесть двадцать.

— Что там?

— Существо не имеет аналогов среди известных видов. Совсем. ДНК исследовали три независимые лаборатории, все пришли к одному выводу. Сходство с человеческим геномом девяносто шесть процентов, что сопоставимо с шимпанзе. Однако эти четыре процента отличий, не точечные мутации, а целые кассеты генов, которых нет ни у приматов, ни у китообразных.

Я встал, подошёл к окну, прижимая телефон к уху плечом, одновременно натягивая штаны свободной рукой.

— Что это значит?

— Биологи теряются в догадках. Одна группа утверждает, что это пример конвергентной эволюции. То есть независимо от человека, какая-то линия приматов или ранних гоминид ушла в воду, адаптировалась, эволюционировала параллельно. Но палеонтологических подтверждений нет. Ни одной находки, которая указывала бы на переходные формы между наземными приматами и этим существом.

— А вторая группа?

— Вторая группа предполагает, что это реликтовый вид. Сохранившийся с древних времён. Возможно, с миоцена или плиоцена, то есть от пяти до двадцати миллионов лет назад. Тогда климат был теплее, уровень океана выше. Могли существовать популяции полуводных приматов, которые впоследствии ушли глубже, скрылись от изменений климата и от конкуренции с человеком. Изолировались в глубинах океана, где их никто не находил.

Я застегнул ремень, прошёл на кухню, включил чайник.

— Аркадий Иванович, но двадцать миллионов лет, это огромный срок. Как они могли остаться незамеченными?

— Океан покрывает семьдесят процентов планеты, Андрей Степанович. Глубже двухсот метров человек бывал редко до изобретения подводных аппаратов. А глубже тысячи метров, тем более. Если эти существа обитали на глубинах, избегали береговой зоны, вполне могли оставаться незамеченными. Отдельные встречи, конечно, были. Легенды о русалках, морских людях, сиренах. Но их списывали на фантазии.

Чайник закипел. Я сыпанул в кружку кофе, сел за стол.

— А третья группа? Вы сказали, две. Есть ещё?

Лапшин помолчал.

— Есть третья точка зрения. Неофициальная. Один из генетиков, профессор Каверин, высказал предположение, что часть уникальных генов может указывать на… искусственное вмешательство.

Я поперхнулся кофе.

— Что? В каком смысле искусственное?

— В том смысле, что некоторые последовательности выглядят слишком упорядоченными. Слишком «правильными» для случайных мутаций. Каверин намекнул на возможность генной инженерии. Но это, повторюсь, неофициальная версия. Его коллеги отмахиваются, говорят, что он увлёкся. Перечитал Беляева. Но он настаивает. Говорит, что статистически вероятность естественного возникновения таких последовательностей крайне мала.

Я потёр лоб, чувствуя, как начинает болеть голова.

— Генная инженерия двадцать миллионов лет назад? Это абсурд.

— Согласен. Но Каверин предполагает более позднее вмешательство. Тысячи лет назад. Или даже столетия. Кто-то мог экспериментировать. Создать гибридный вид. Или модифицировать существующий.

— Кто? Зачем?

— Вопросы, на которые нет ответов. Каверин сам признаёт, что это спекуляция. Но факт остаётся. Геном аномальный. Часть генов не вписывается в эволюционное древо.

Я допил кофе, поставил кружку в раковину.

— Что решило начальство? Какие действия?

— Запретили плавание в районе семьдесят восемь градусов северной широты, пятьдесят восточной долготы. Радиус сто километров. Официально, из-за сейсмической активности, угрозы подводных оползней. Неофициально, приказано Северному флоту патрулировать воды, следить за аномалиями. Если обнаружат ещё особей, постараются взять живьём. Для исследований. Учёные настаивают, что живой образец даст несравненно больше информации, чем мёртвый.

— Это опасно.

— Понимаю. Но начальство считает риск оправданным. Если эти существа действительно разумны, если их популяция значительна, нужно понять, с чем мы имеем дело. Вступать ли в контакт, избегать, или… нейтрализовать.

Последнее слово повисло в воздухе. Я закрыл глаза.

— Нейтрализовать. Вы имеете в виду уничтожить?

— Я имею в виду, что есть разные точки зрения. Военные считают, что если существа представляют угрозу для людей, а они представляют, учитывая погибших, нужно принимать меры. Учёные возражают, говорят, что это уникальная форма жизни, и уничтожение недопустимо. Идут дискуссии. Решения пока нет.

Я открыл глаза, посмотрел в окно. На улице начинался обычный день. Люди шли на работу, машины ехали по дорогам. Никто не знал, что где-то на севере, в холодной воде, плавают существа, о которых не должно быть. Которые зовут людей на смерть.

— Аркадий Иванович, а моряки? Как они?

Лапшин вздохнул.

— Тарасов стабилизировался. Голос, по его словам, стал тише. Почти неразличим. Врачи пробуют медикаментозную терапию, блокаторы определённых рецепторов, которые, возможно, отвечают за восприятие инфразвука. Пока рано говорить об эффективности, но есть надежда. Беляев тоже держится. Говорит, что голос есть, но он может его игнорировать. Приходько… покончил с собой. Позавчера вечером. Повесился в палате на простыне. Дежурная медсестра нашла, но было уже поздно. Волынец в критическом состоянии. Отказывается от еды и воды. Его кормят через зонд, но он вырывает. Врачи не знают, сколько он протянет. Рогов держится, но с трудом. Говорит, что каждый день, это борьба. Что голос не отпускает. Остальные вроде нормально, с катера.

Я сжал кулаки.

— Господи. Приходько мёртв. Волынец умирает. Это же… это же кошмар.

— Я знаю. Мы делаем что можем, Андрей Степанович. Но это сложнее, чем я думал. Мы не знаем, как разорвать связь между ними и источником. Как заблокировать зов. Если не найдём способ, мы потеряем ещё людей.

Лена вышла из спальни, заспанная, в халате. Посмотрела на меня вопросительно. Я кивнул ей, показал на телефон. Она кивнула в ответ, пошла в ванную.

— Аркадий Иванович, что мне делать? Вернуться?

— Нет. Пока нет. Если что, я позвоню. Сейчас работа идёт в лабораториях, на флоте. Ваша помощь нужна была на этапе сбора информации. Вы сделали свою часть. Спасибо.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

— Обязательно.

Он отключился. Я сидел, глядя на телефон. Потом встал, пошёл в ванную. Лена чистила зубы, посмотрела на меня в зеркало.

— Что-то случилось? — спросила она, прополоскав рот.

— Работа. Всё сложно.

Она обняла меня, прижалась.

— Ты справишься. Ты всегда справляешься, Сомов.

Я обнял её в ответ, вдыхая запах волос. Мне хотелось остаться здесь, в этом тепле, и никуда не уходить. Забыть про север, про холодную воду, про существ, которые зовут. Но я знал, что не смогу этого сделать.

Мы позавтракали в тишине. Я смотрел в окно на осенний двор. Голые деревья, лужи. Обычный ноябрьский день в Краснодаре.

После того, как допил кофе, я поцеловал Лену на прощание, а потом направился на работу.

В кабинете ждал Прохорчук.

— Андрей Степанович, как съездил?

— Нормально. Дело закрыто?

— Формально да. Лапшин передал, что твоя помощь больше не требуется. Но если что, будь готов. Говорит, ситуация может развиваться.

— Понял.

Я отправился в свой кабинет, сел за стол, открыл компьютер, начал разбирать бумаги по текущим делам. Мелкие кражи, мошенничество, контрабанда. Обычная работа. Но мысли возвращались к северу, к холодной воде, к существу на секционном столе.

Я думал о том, что мир сложнее, чем мы привыкли думать. Что рядом с нами, в океанах, в глубинах, могут существовать формы жизни, о которых мы не знаем. Некоторые безобидны. Некоторые нет.

Русалки. Я бы рассмеялся ещё пару лет назад, услышав это слово всерьёз. Но теперь я видел. Видел тело, вскрытое на столе. Видел острые зубы, когти, жабры. Слышал о голосе, который сводит с ума. Знал, что люди гибли, идя на зов.

И я понимал, что это не конец. Это начало. Одно существо мертво. Но их больше. Может, десятки. Может, сотни. Они где-то там, в холодной воде. Охотятся. Зовут.

И мы, люди, с нашими кораблями, подлодками, технологиями, только начинаем осознавать, что океан не пустой. Что в нём есть жизнь, которая не рада нашему вторжению. Которая защищается. Или нападает.