ИИ-Сервантес и Простой одноглазый пират

ИИ-Сервантес и "Простой одноглазый пират"


Обмякший, потерявший всю духовитость одноглазый пират. Как член опавший, который минетом уже не поднять. Боцман хлопает его по щекам, дружки наливают рому. От рома он совсем раскисает, от шлепков начинает плакать, даже рыдать. Просит его выкинуть за борт. Непонятно, отчего с  ним такое случилось. Мирная, хотя и небогатая пиратская жизнь. Кто не брезгует человечиной, у того на столе бывает и мясо. Кто знает, отчего случается у человека тоска, отчего он так обмякает? Может, убитые мальчики, девочки пляшут в глазах, может, красивая баба припомнилась? Может, неправильный музон в старинный плеер заправлен... Или задолбался на пустое море смотреть и жить с людоедами...  Тише, ребята, пусть он потоскует... - но капитан приказал положить его на маленький плотик и пустить по волнам... Жаль, очень теплое море, оно не вставляет... Блин, он просто раскис от жары! Очухавшись через полчасика, он так сильно начал орать, что мы его даже услышали. Вернулся, голубчик...

Одноглазый пират и на море восходы, закаты. Такая красота, что даже он рад тому,  что штиль, неподвижность и никого убивать не приходится. Он как камень, на который розовый ложится отсвет. За неимением компов и электричества, лениво играется в карты. Задумчиво смотрится в картинки вальта, короля, мечтает тоже одеться красиво. И даже мысль насчёт иной дамы шевелится. Про одноглазость свою совсем позабыл. Хотя, если есть золотишко, можешь быть хоть пузаном... Да, катать бы дам на таком вот кораблике, с ними в карты играть, а не со всей этой сволочью. Однако, тучи и ветер уже поднимаются. Жизнь переходит в свирепую зону и в ней он тоже как рыба в воде.  "Соленое слово" - оно же от пиратов пошло. Карты и реальные дамы сразу заброшены в ящик. Всем мысленным дамам и королям просьба на выход, и они как боги и ангелы за борт улетают, туда, где ещё недавно так славно начинался закат и восход...

Оказалось, одноглазый пират все это время – зимой! – какую-то вишню жрал: он поперхнулся, открыл рот – и тут все увидели, что там полно косточек. Выдал себя… Теперь говорят, что еще у него в кармане птичка жила. Очень тихо жила, но иногда вылетала – когда он вишню, а не семечки грыз… Хотя, может, это фокус такой и ничего у него не было, кроме носового платка. Или это карточный фокус – и не вишневые косточки, а бубны у него были во рту. Или черви. Самые настоящие черви. И для борьбы с ними он запускал туда птичку… Или во рту были буквы – и из-за них он не мог говорить, копил их и держал язык за зубами, пока, как его заместитель, из кармана чего-то чирикала птичка…

----------


Пародии в стиле Сервантеса


Следует знать, достопочтенный читатель, что в те времена, когда ветер был еще молод, а море не знало стыда, жил-был на корабле «Утроба Левиафана» некто по имени Педро Одноглазый, или, как его величали товарищи по ремеслу, «Печальный Рыцарь Штиля». Был он мужем нрава кроткого, но телом дряблого, ибо душа его, утомленная созерцанием бесконечной синевы, впала в такую меланхолию, что даже самый крепкий ром не мог воспламенить в нем искру былой удали.

И вот, когда солнце, подобно расплавленному золоту, поливало палубу своим жарким маслом, Педро, наш герой, потеряв всякую духовитость, обмяк, словно воск в руках скульптора-неудачника. Боцман, муж суровый и практичный, видя сие непотребство, начал хлопать его по щекам, дабы вернуть кровь к лицу, а дружки, движимые ложным милосердием, подносили ему чашу за чашей. Но увы! От рома Педро лишь раскисал пуще прежнего, а от шлепков проливал слезы столь горькие, что они могли бы засолить океан заново.

— Выкиньте меня за борт! — взывал он, рыдая, как ребенок, потерявший игрушку. — Ибо нет мне места среди живых, коли сердце мое полно теней убитых мальчиков и девочек, танцующих менуэт на сетчатке моего единственного ока!

Капитан, человек рассудительный, хотя и лишенный излишней сентиментальности, повелел соорудить из досок маленький плотик и пустить беднягу по волнам, дабы тот отдохнул от людоедского общества. Но море, о коварство стихий!, оказалось теплым и ласковым, не желающим ни топить, ни вразумлять. И пока Педро дрейфовал, размышляя о тщете бытия и красоте закатов, которые он так любил, случилось чудо: очнувшись через полчаса, он заорал так громко, что эхо услышали даже рыбы на дне. Вернулся он на корабль не потому, что раскаялся, а потому, что понял: тоска его была лишь следствием жары, а демоны в глазах — игрой света на ряби воды.


Когда же шторм, этот вечный учитель смирения, начал собирать свои тучные силы, Педро Одноглазый, словно рыба, возвращенная в родную стихию, мгновенно преобразился. Исчезла вялость, исчезли мечты о прекрасных дамах, с которыми он воображал себя играющим в карты при свечах, а не с этой сволочью, пахнущей потом и кровью.

— Прощайте, мои мысленные королевы! — воскликнул он, швыряя колоду в ящик. — Улетайте, как ангелы, туда, где недавно сиял закат! Теперь время для «соленого слова», которое, как гласит предание, выдумали именно мы, пираты, дабы придать вес нашим угрозам.

Он стал свирепой и  опасной  частью бури. Но судьба, эта насмешница, готовила ему иной удар. Когда ветер улегся и команда села за скудный ужин, состоящий из того, что Бог послал (а иногда Бог посылал вещи, о которых лучше не говорить вслух), Педро вдруг поперхнулся. Лицо его побагровело,  глаз вылез из орбиты,  и он открыл рот в немом крике.

И что же увидели изумленные товарищи? Не душу, вылетающую из тела, и не последние слова покаяния, а целую гору вишневых косточек!

— Ах ты, плут! — воскликнул боцман. — Так вот откуда твоя зимняя задумчивость! Ты жрал вишню, тайком от всех, как монах прячет грехи!

Тут пошли разговоры, достойные пера самого безумного хрониста. Одни клялись, что видели, как из кармана Педро вылетала маленькая птичка, которая жила там тихо и скромно, вылетая лишь тогда, когда хозяин грыз вишню, а не семечки. Другие утверждали, что это был карточный фокус, и во рту у него были не косточки, а черви — самые настоящие, бубновые или червовые, — с которыми он боролся, запуская туда ту самую птичку. Третьи же, более мудрые, говорили, что во рту у него копились буквы, которые он не смел произнести, держа язык за зубами, пока его заместитель-птичка чирикала за него, освобождая пространство для истины.

 как трудно быть человеком в мире, где за обедом подают человечину, а за ужином — только собственные воспоминания.


2

Случилось сие в те времена, когда море ещё не знало пароходов, а пираты ещё не читали газет, и когда один муж, известный под прозванием Одноглазый, но чьё подлинное имя, увы, поглотила соль, плыл на своём фрегате, именуемом в просторечии «Бедняга». Не стану утверждать, что он был героем, ибо герои, как правило, не давятся вишней в разгар зимы, когда все деревья стоят голы, словно скелеты нищих францисканцев. Но именно так и вышло: поперхнулся славный корсар, открыл рот, дабы вдохнуть воздух, и весь экипаж узрел в его утробе не клыки морского волка, но целую россыпь гладких косточек, тёмных, как бусы кающегося монаха.

 Был на борту и бывший семинарист, ныне канонир, который уверял, что всё сие – аллегория, и что вишневые ядрышки суть грехи, птица – совесть, а черви – сомнение, пожирающее веру.

Я же, переводчик, не возьмусь решать, где кончается правда и начинается морская влага, ибо рукопись в этом месте надкушена, вероятно, самой истиной, которая, как известно, любит прятаться в чужих карманах.

Но вскоре случилась с Одноглазым напасть странная, какую лекари называют меланхолией, а матросы – «порчей духа». Обмяк он, потерял всю свою духовитость, стал подобен знамени, что ветер перестал надувать, и никаким героическим порывом, ни минетом славы, ни криком победы, его уже было не поднять. Боцман, муж широкоплечий и узколобый, бил его по щекам, товарищи лили в глотку ром, отчего корсар раскис ещё более и залился слезами, как дитя, уронившее деревянного коня. «Бросьте меня за борт!» – рыдал он, «ибо я стал тенью самого себя!» Отчего сие приключилось? Никто не ведал. Быть может, призраки убиенных им мальчиков и девочек плясали перед его единственным глазом. Быть может, вспомнилась ему дама с глазами, подобными двум компасам, указывающим не на север, а на сердце. А может, в старинный шарманочный ящик заправили неправильную мелодию, от которой даже акулы затыкают уши. Капитан, мудрый в житейских превратностях, велел связать доски в малый плот и пустить беднягу по волнам, дабы море, великий лекарь, приняло его в свои объятия. Увы, море было слишком тепло, и потому не вставило его, как надлежало бы суровой стихии. Но едва прошло полчаса, как он так заорал, что мы, бывшие на палубе, услыхали его через пену и брызги. Вернулся, голубчик. И всё потому, что просто раскис от жары. Так часто бывает с великими печалями: они требуют лишь лужицы воды и терпения, чтобы испариться.

Настал штиль. Море стало зеркалом, в котором небо любовалось собственным румянцем. Закаты и восходы сменяли друг друга с такой красотой, что даже наш Одноглазый, позабыв о своей ущербности, радовался неподвижности и тому, что некого убивать. Он лежал, как камень, на который ложится розовый отсвет, и, за неимением электрических забав и компов, лениво тасовал карты. Задумчиво вглядывался в вальтов и королей, мечтал одеться в шёлк, а не в смолу и кровь. Даже мысль об иной даме шевелилась в его черепе, подобно ласточке под стрехой. «Есть золотой дублон – и будь ты пузат, как бочка, всё равно назовут красавцем», – бормотал он. И мечтал катать дам на своём корабле, играть в трик-трак с ними, а не со всей этой сволочью, что пахнет потом и порохом.

Но, о читатель, разве может человек долго жить в раю, не заскучав? Тучи поднялись, ветер засвистел в снастях, и жизнь мгновенно перешла в свирепую зону. И тут наш мечтатель оказался в ней, как рыба в воде. «Соленое слово» – оно ведь от пиратов пошло, не правда ли? Карты и реальные дамы, а равно все мысленные королевы и ангелы, были безжалостно заброшены в трюм, дабы не мешать бою. Он схватил тесак, его единственный глаз загорелся знакомым огнем, и он вновь стал тем самым одноглазым демоном, которого воспевали баллады. Не потому, что он жесток, а потому, что шторм – единственная книга, которую он умеет читать без ошибок.

Оставляю тебя, благосклонный читатель, с этим сказанием, не ручаясь за его точность, ибо море стирает берега, а время – имена. Быть может, он безумец, а быть может, мудрец, знающий, что мир есть то штиль, то шторм, и что человек, давящийся вишней, плачущий от жары и смеющийся от грозы, есть самое верное зеркало нашей собственной природы. Если же сие покажется тебе вымыслом – вини не меня, а соль, что сохраняет и разъедает все рукописи в равной мере. Аминь. Или, как говорят моряки: да будет штиль твоим попутчиком, а шторм – твоей разминкой.