Глава 3

     Со времён Генриха III Английского ястреб войны, вскормленный во Франции, носился вдоль узкой полоски моря, разделявшей остров Джерси и герцогство Нормандское. Шесть раз он спускался и шесть раз улетал прочь с перебитым крылом.  В ряду этих нападений особо выделяются два – воодушевлённая и изящная атака Бертрана дю Геклена, Констебля Франции, и авантюра Руллекура с его вольницей, состоящей из джентльменов и разбойников. Именно Руллекуру, солдату удачи, игроку, головорезу и вору, французский король  тайно поручил завоевать непокорный остров.
     С островов Шосси флибустьер увидел сигнальный огонь, зажжённый предателем Оливье Делагардом на высотах Ле Куперон, где когда-то Цезарь разводил костры, чтобы вызвать из Галлии свои несметные легионы.
     Всё благоприятствовало нападению. Луны не было – лишь скудный звёздный свет освещал их, когда они двинулись с Шосси. Менее чем через час Руллекур увидел в темноте перед собой очертания берега Джерси. Рядом с ним стоял лоцман-убийца, собрат Оливье Делагарда.
    Вскоре лоцман издал восклицание удивления и тревоги: течения уносили их прочь от вожделенного причала. Сейчас вода стояла низко, но вместо твёрдой и ровной суши перед ними оказалось пространство, сплошь изрезанное скалами, едва различимыми во мгле. Он дал знак «навались!» и сам взялся за вёсла. Прилив быстро уходил, обнажая рифы с каждой стороны. Он осторожно пробирался к правой скале, известной как Л'Эшикелез, по проходу, через который едва прошло бы каноэ, к Рок Платт, юго-восточной оконечности острова.
    На всём протяжении от Югонского пролива до вулкана Эребус вы не найдёте другого причала для бесов ли, для людей ли, кроме этого каменного поля в юго-восточном углу Джерси, прозванном по злой иронии Бан де Виоле, «фиалковым полем». Огромные скалы Ла Коньер, Ла Лонжи, Ле Гро Эта, Ле Тето и Птит Самбьер возвышаются как вулканические изваяния из моря лавы и ползучих морских водорослей, которые, при половине прилива, окрашивают море в лиловые и фиолетовые тона. Безопасный проход между рифами представляет собой узкую полоску при высоком приливе; при среднем уровне прилива, когда потоки изменяются сильнее всего, фиолетовое поле становится местом вечного упокоения для неопытных мореходов.
    Батарея из четырёх орудий защищала пост на берегу этого поля с нежным названием. Часовые обычно спали или выпивали. Они должны были сдаться без сопротивления. Но сейчас Руллекур и его лоцман, оглядываясь на путь, который проделали, видели, как течения швыряют туда-сюда транспортные лодки. Джерси не желал сдаваться: на берегу не виднелось защитников, но стихии восстали и яростно атаковали флот. Неспособные высадиться, батальоны дрейфовали назад к Гранвилю, откуда пришли. Лодки с тяжёлой амуницией и полком призывников бились о скалы, и немало захватчиков нашли беспокойные могилы на «фиалковом поле».
     Когда появился предатель Делагард, Руллекур тепло его приветствовал. Ночь истекала и, наконец, уцелевшим легионам удалось высадиться. Силы были оставлены охранять Ла Рок Платт, и начался поход на спящий город.
     Волоча перед собой и по бокам батареи, французские отряды приближались, оставляя слева болота Самаре и море, справа церкви и  усадьбы. Не было нанесено ни одного удара за честь этой земли  и королевства.
     Но слепой случай исправил упущение правосудия. На болотах Делагард, не без основания заподозрив коварство, потребовал у Руллекура гарантий обещаний того сделать его, Делагарда, виконтом острова, когда победа будет за ними. Однако Руллекур также обещал этот титул бесшабашному молодому офицеру графу де Турне из дома Бофонтенов, который, приняв имя Ив Савари Детриканд, проделал поход с ним. Руллекур дерзко отвечал Делагарду, ничего определённо не обещал до взятия города, и велел тому ждать. Но Делагард был пьян, ему хотелось ссоры. Он не станет ждать! Он требует гарантий немедленно!
- Повремени, Фома неверующий, - сказал Руллекур.
- Нет, клянусь кровью Петра! – ответил Делагард и положил руку на рукоять шпаги.
     Французский вожак велел сержанту арестовать его. Делагард мгновенно обнажил оружие и напал на Руллекура, но был остановлен ударом в спину, который был нанесён ятаганом чванливого турка, адьютанта генерала-флибустьера.   Турок присоединился к экспедиции, будучи прельщен обещанием гарема из отборных джерсийских дам, достойных этого двоюродного брата императора Морокко.
     Захватчики оставили Делагарда там, где тот упал. То, что последовало за этим косвенным возмездием, не могло бы удовлетворить обычную логику и не отвечало требованиям поэтического правосудия. Ибо, когда группа солдат из Грувиля, поднятая ото сна взволнованным юнцом, поспешила в направлении Сент-Хелиера, они обнаружили Делагарда у обочины и ошибочно истолковали случившееся. Склонясь над ним, офицер с сочувствием произнёс:
- Гляди-ка! пострадал в борьбе с французами!
     С солдатами был тот самый мальчик, что предупредил их. Он с криком выбежал вперёд и опустился на колени рядом с раненым. Он не плакал, не испытывал сожаления. Он только чувствовал пустоту и тошноту и дрожал от того, что был так несчастен, когда приподнял голову своего отца. Глаза Оливье Делагарда открылись.
- Ранульф … они … убили меня, - прохрипел он, и голова его поникла.
     Офицер тронул мальчика за руку.
- Он умер, - сказал  он. – Не мучай себя, парень. Он умер как герой, сражаясь за родину.
     Мальчик не ответил, и солдаты поспешили в город.
     «Сражаясь за родину»! Значит, вот как оно должно быть: его отца будут помнить как героя, и только он сам знал, как порочен был этот человек. Верно одно: он рад, что Оливье Делагард мёртв. Как странно всё повернулось! Он пришёл, чтобы остановить предателя, а нашёл мученика-героя. Но он сам разве не предатель? Разве не должен был он сначала поднять на ноги горожан, а не разыскивать отца? Предупредил ли Дорми Жамэ губернатора? Ясно, что нет, иначе бы слышался колокольный звон и островитяне были бы уже готовы к битве. Что же можно, в таком случае, думать о нём самом?
      Но что пользы теперь раскаиваться? Он пойдёт в город, поможет в борьбе с французами и умрёт. Да! это будет лучше всего! Он разжал пальцы отца, всё ещё сжимающие рукоять шпаги. Сталь была холодна и он вздрогнул. Он взглянул на море. Прилив поднимется и унесёт с собой тело его отца, унесёт далеко и похоронит в морских глубинах. Если не это, люди похоронят Оливье Делагарда с почестями, полагающимися герою и патриоту. Он решил, что лучше умрёт, чем увидит такую насмешку.
     Пока он бежал к городу, он спрашивал себя, почему никто не заподозрил предателя. Одно объяснение пришло ему в голову: его отец, как всем было известно, имел рыбацкую хижину в Гори. Все подумают, что он направлялся туда – он часто проводил там ночи – когда встретил французов. Он рассказал всё, что случилось, солдатам – как он подслушал разговор булочника и француза у лавочки на улице Д’Ижипт. Но что если, когда французов прогонят, булочника возьмут в плен и тот раскроет участие отца?  И предположим, люди спросят его самого, почему не пошёл он сразу в казармы госпиталя и к губернатору, а поспешил к Гори?
     Это были ужасные мысли. Он чувствовал, что правда всё равно выйдет наружу. Ему оставалось только умереть. Пускай он всего лишь мальчик, но он умеет сражаться. Разве юный Филип д’Авранш, мичман, не бывал в смертельных переделках много раз? Он немногим младше Филипа д’Авранша. Да, он будет драться и погибнет в борьбе. Продолжать жить сыном такого отца – позор!
    Он всё бежал, но слабость овладевала им; он был голоден, его мучила жажда, шпага была тяжела. Вскоре он заметил каменный колодец рядом с домом у дороги. На приступке колодца стояло ведро с водой. Он припал к ведру и стал пить. Он попросит хлеба в доме. Но затем он сказал себе, «зачем есть, я же собираюсь умереть?». Но всё же, отчего и не поесть? Он с трудом поднял голову, он ослабел от голода. Непонятная сила снова погнала его вперёд, и он побежал. Но как же тяжела эта шпага!