Квантовая симуляция будущего. Глава 35

35. Кони — свидетели эпох

— Быстро переносимся на восемьдесят один год вперёд, — произнёс Тургор.

И вот гранитные плиты замерцали, пропуская сквозь себя солнечный свет, а линии моста стали изящнее. Каменные опоры обрастали декоративными скульптурами, словно ваялись прямо из воздуха. Прохожие облачились в цилиндры и кринолины, а кареты неспешно покатили по мосту. Бронзовые кони на мгновение «ожили» в солнечном свете, их мускулы заиграли медными и золотыми бликами, обретая пугающую достоверность.

— … 1841 год, — объявил Тургор, как только мы достигли нужной временной точки. — Рождение символа.

Мир взорвался светом и блеском. Слепящее солнце отражалось в гранёных стёклах керосиновых фонарей и лакированных боках карет, заливало светло-серый гранит моста и золотистую патину бронзы. Воздух был наполнен городским шумом: чётким стуком копыт по брусчатке, лёгким скрипом рессор, шелестом шёлка и муара, смехом.

Их четыре. «Укротители коней». Бронза, живая и дышащая. Если бы я мог прикоснуться, то ощутил бы не холод металла, а энергию и напряжение. Каждая мышца, натянутые сухожилия, раздутые ноздри и воля в глазах юношей – всё кричало о борьбе. Солнце пекло им спины, нагретая бронза отдавала тепло в воздух.

Весна сороковых: воздух пахнет влажным асфальтом и краской от свежих вывесок. Мост украшен скульптурными элементами; вокруг — суета петербургских улиц: экипажи, горожане в цилиндрах, дамы в корсетах и платьях с кринолинами, французские шарфы, английские пальто. Речь аристократов пропитана иностранными словами: «месье», «мерси», «бал», — этими изысканными украшениями разговора.

Температура прохладная; тёплый пар от телег смешивался с речной прохладой Невы. Асфальтовая пыль, запах лака, кожи и дорогих духов. Утро над Фонтанкой поднималось медленно, словно город не смел сразу впустить свет к тому месту, где вот-вот появится что-то новое. Каменные перила Аничкова моста покрыты тонким инеем: мороз не злой, но цепкий, и воздух звенит, будто тончайший хрусталь.

Толпа гуляла. От дам в широких кринолинах веяло духами из флаконов с золочёными крышечками. Запах пудры смешивался с запахом конского пота и горячего масла из тормозных механизмов экипажей. Кавалеры во фраках и военные в мундирах с золотым шитьём. Группа аристократов остановилась перед скульптурой.

— Божественный Клодт! — воскликнул молодой человек с тросточкой. — Смотрите, какая анатомия! Совершенно живые! Кажется, вот-вот услышишь их храп.

Его спутница, обмахиваясь веером, кокетливо зажмурилась:

— Ах, как страшно! Этот юноша... он вот-вот не удержит. Мне даже дышать трудно от этой мощи.

Рядом двое мастеровых в засаленных поддёвках, сняв картузы, смотрят с иным пониманием.

— Вот это работа... — тихо сказал один, проводя рукой по воздуху и повторяя изгиб мышцы коня. — Чтоб так из меди... Эвон жилы-то, как вервища... Это ж сколько сил потратить надо, дабы этакого коня усмирить.

Извозчик, пропуская щегольской фаэтон, одобрительно цокнул языком:

— Ну, братцы, красота-то какая! Теперича наш мост — первый сорт! Ни у кого в мире этаких кобыл нету!

Два купца в длинных кафтанах:

— И почто казне понадобились эти кобылы бронзовые? На мост бы деревянный аль на брусчатку деньги употребить!

— Молчи, Семён Петрович... Сила-то какая, мощь! Империю нашу всю в них... Турка бьём, и конь необъезженный покоряется. Красиво!

— Очередной временной срез, — предупредил Тургор.

Ветер внезапно похолодал, туман осел на мосту и рассыпался сверкающими белыми и серебряными нитями. Люди и экипажи исчезли, а на их месте возникли фигуры в грязных шинелях и матросы с винтовками. Их фигуры оттенялись красными, коричневыми и серыми пульсирующими полосами света. Скульптуры затуманились, покрываясь ледяным налётом. Звуки разговоров смолкли, их место занял топот солдатской колонны и глухой гул революционной песни.

— … 1917 год, — мрачно заметил Тургор. — Разлом.

Холод и влажность веют от Невы. Осенние туманы сливаются с дымом печей. Воздух пропитан запахом плесени и горелого масла; город гудит от тектонических сдвигов перемен. На мосту — люди в грязных шинелях, солдаты с бязевыми петлицами, матросы с хриплыми голосами, и разношёрстные толпы рабочих и крестьян. В витринах развешены листовки, пергаменты с лозунгами; в воздухе — запах бумаги, чернил и бензина.

Бронзовые кони Клодта стоят как окаменевшие свидетели. Их мощь и ярость теперь кажутся иными — не триумфальными, а отчаянными. На могучие бока одного из них наклеен свежий, ещё влажный плакат: «Долой буржуев! Земля — крестьянам, заводы — рабочим!». Клочья старых афиш и объявлений содраны, на гранитных постаментах – следы штыков и пуль.

По мосту больше не гуляют. По нему маршируют колонны солдат в рваных шинелях, с винтовками за спиной и с красными бантами на груди. Лица уставшие, ожесточённые, но глаза горят.

— Вся власть Советам! — несётся чей-то молодой, хриплый голос. — Пробиваемся до Зимнего, братаны!

— Тащи, Василь, тащи пулемёт, вон за того коня! — кричит другой, указывая на скульптуру. — Прикроем ребят!

Их шаг тяжёл и гулко отдаётся в камне. От них пахнет потом, порохом, кожей и холодным металлом оружия. Они не замечают красоты — для них это лишь стратегический объект.

На углу, у моста, толпится народ: рабочие в промасленных куртках, женщины в платках, испуганно прижимающие к себе узелки.

— Господи, царя не стало, и что теперь будет... — шепчет старуха, крестясь на церковь вдали. — До чего дожили, до чего...

— Молчать, буржуйка! — обрывает её парень в кожаной тужурке. — Теперича народная власть! Слышишь? Народная!

Смутное солнце едва пробивается сквозь серое небо, и мост становится ареной, где встречаются страх и надежда.

И вот вдоль мостовой оси раздаётся ритмичный топот — строй Красной армии, медленно и уверенно проходящий по мосту. Солдаты, выстроившись в колонну, шагают ровно, ноги глухо бьют по гранитным плитам, плечо к плечу, и вместе с ними — песня: низкая, гулкая, хрипловатая, но непреклонная.

— Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе, — слышно сквозь туман, через шёпот ветра и стоны воды.

Толпа расступается, но некоторые, подпрыгивая на месте, повторяют строки, подхватывая мотив. Рабочие с перекошенными лицами и грязными руками смеются и кивают, а матросы тихо напевают себе под нос, крепче сжимая винтовки.
Аристократы уже почти не появляются: их бледные лица теперь редкость, а облик небрежен — платье испачкано, шляпы сорваны ветром. Между рядами солдат и толпой рабочих разгораются споры:

— Кто теперь вершить будет?

— Советы! Вот где сила!

Руки дрожат от холода, пальцы мёрзнут в суконных перчатках, грязь налипает на сапоги. С неба капает дождь, образуя ледяные струйки на граните мостовой.

— Готовься к очередному прыжку, — услышал я голос Тургора.

Толпа на мосту растянулась и растворилась в морозной дымке. Дым и туман быстро сгустились, превращаясь в снежные вихри и ледяные узоры на граните, мерцающем холодными голубыми, серебристыми и фиолетовыми бликами. Люди прижимаются к перилам, их силуэты мерцают тёмно-зелёным и серым. Вихрь времени закручивался, и холодный воздух рассыпал прошлое в разноцветную пыль. Вдали прогремел взрыв авиационной бомбы. Мост, как живое существо, дрожит от взрывов.

— … 1941 год, — трагично объявил Тургор. — Осада.

Воздух стал другим — колючим, едким. Он сделался вязким, как дёготь, и состоял из смеси гари, дыма горящих зданий, тлена и сладковатого запаха, который потом, много позже, они поймут — это запах голода и смерти. Дышать им — всё равно что глотать золу.

Свет обманчив. Днём — серый, плоский, под цвет неба и закопчённых фасадов. Ночью – кромешная тьма, которую прорезают лишь лучи прожекторов и багровые отсветы пожарищ.

И звук. Он впивается в самое нутро. Это не гул, а вой. Пронзительный, леденящий душу вой сирен воздушной тревоги, который обрывается оглушительным, сжимающим землю грохотом разрывов. Стеклянный дождь из окон домов на проспекте, лязг осколков о гранит моста.

Аничков мост неузнаваем. Величественные кони Клодта исчезли. Их спрятали в саду Аничкова дворца. Позже, в мае 1942 года, их в деревянных саркофагах зарыли в землю.

Диалоги сухи и коротки:

— Есть ли у вас сухарей?

— Да, у старой у печи...

— Где дрова?

— В подвале, если повезёт…

Кто-то произносит молитву шёпотом:

— Господи, не оставь нас!

По мосту не маршируют — по нему бегут и падают. Люди в темных пальто, с истощёнными лицами и безумием в глазах, метнулись врассыпную при первом завывании сирены.

— В укрытие! Быстрее! — кричит хриплым голосом женщина, таща за руку ребёнка.

— Мама! Ма-а-ма! — детский плач, заглушаемый нарастающим гулом немецкого бомбардировщика.

Где-то рядом, у перил, лежит опрокинутая детская коляска, и никто не обращает на неё внимания. От ближайшего дома тянет гарью и пылью. По брусчатке, отдаваясь в костях, проходит гулкий удар очередной бомбы, упавшей двумя кварталами дальше.
 
Вокруг испуганные, измождённые лица, серые шинели бойцов МПВО, тусклые отблески пожаров на мокром камне и призрачный, несмываемый запах войны. Бронзовые укротители, спрятанные в саду Аничкова дворца, молча пережидают смерть, падающую с неба на город, который они украшали.

— Переносимся в наше время, — прервал этот кошмар голос Тургора в голове.

И вдруг снег и туман растворились в ярком летнем свете, мост вспыхнул золотыми, оранжевыми и тёплыми белыми бликами, гранит засиял гладью, а перила отразили голубое небо и мерцающие отблески воды. Туристы, молодёжь и официанты появлялись и исчезали, словно разноцветные вспышки — красный, синий, зелёный, жёлтый. Бронзовые кони сияли на солнце. Вихрь времени замедлялся, прошлое и настоящее сливались в единую пульсирующую картину, а мост, сияющий всеми цветами и отблесками, дышал историей, красотой и ритмом современного города.

— … 2025 год, — оптимистично возвестил Тургор.

Воздух стал сложным, многослойным. Лёгкий фоновый запах выхлопов смешивается со сладковатым ароматом кофе из термостаканов, парфюмерными шлейфами и речной свежестью, приносимой ветром с Невы. Он динамичен, постоянно меняется.

Звук — это плотный, но негромкий городской гул. Ровный шёпот автомобильных шин по идеальному асфальту, приглушённые аккорды уличного музыканта с набережной Фонтанки и сотни обрывков разговоров на разных языках, сливающихся в единый поток.

Свет играет на мосту всеми гранями, отражаясь в стёклах, хроме автомобилей и в чистой воде канала.

Люди. Их потоки разделены и сливаются. Бегуны в технологичной одежде, с наушниками, скользят по тротуарам, их дыхание ровное и глубокое. Туристы замирают, подняв планшеты и смартфоны, экраны которых на мгновение повторяют один и тот же ракурс – могучий конь и шпиль Адмиралтейства.

— ... and this is the fourth one, he’s wrestling the horse, it’s incredible... («... и вот четвёртый, он борется с конём, это невероятно...») — доносится
американский акцент.

— А я тебе говорил, что их четыре, и все разные! — спорит подросток с отцом. — Смотри, вот этот почти упал, а этот уже побеждает!

По мосту бесшумно проскальзывают электрокары и курьеры на электросамокатах. На скамейке у перил девушка в умных очках что-то уверенно диктует, её пальцы порхают в воздухе перед невидимым интерфейсом. Рядом парочка пожилых ленинградцев, глядя на воду, обсуждает, что вот уже и подсветку новую сделали, а в их время мост был тёмным и более таинственным.

Бронзовые кони и их укротители больше не ведут диалог только с историей. Теперь они — часть бесконечного цифрового потока. Их изображения в реальном времени разносятся по спутникам и серверам, их метки проставлены на миллионах карт, их образы живут в соцсетях и блогах. Они такие же неотъемлемые и привычные, как сотовая связь, но их подлинная, физическая мощь по-прежнему заставляет людей замедлять шаг и поднимать голову.

— Тургор! Конец симуляции!