Теперь всё будет хорошо

Всю последнюю неделю декабря Ольге Андреевне нездоровилось. Сначала подскочило давление, а потом и вовсе свалилась с сильной простудой. В то утро она занялась генеральной уборкой, но, услышав голос почтальона за калиткой, поспешила навстречу — ждала весточки от дочери. Телеграмма Вероники была скупа: «С работы не отпустили. Приехать не сможем. Поздравляем с Новым годом. Целуем и любим».

Дед Мороз на праздничном бланке грустно улыбался, словно печальный мим. Опять не приедут… Порывистый ветер зло вырывал казённый листок из рук. Почтальон давно ушёл, а Ольга Андреевна всё стояла на пронизывающем ветру, не замечая, как снежная крупа набивается в растрёпанные волосы, давно побитые сединой. «Дорожку, и ту прочистить некому», — сокрушённо покачала головой Ольга Андреевна, глядя, как пурга засыпает плоды её вчерашних усилий.

Телеграмма окончательно подкосила пожилую женщину. «И чего выбежала на ветер без платка, — корила она себя, заходясь в кашле, — да и пальтишко надо было застегнуть. Теперь вот болей под праздник».

После смерти мужа она хворала часто и продолжительно. Словно жизненные силы постепенно уходили из организма. Восполнить их было нечем. Да и незачем. Единственной отрадой были дети и внуки. Старший Витя жил в Сибири, а Вероника хоть и ближе, в Челябинске, но тоже часто не наездишься. Внуки наведывались и того реже. Когда были маленькими, жили целое лето у бабушки и дедушки, вволю бегая босиком по зелёной траве, что росла густым ковром вокруг дома. Дед Степаныч специально оставил для ребятни газон, не приспособив под овощи свободное место. Теперь, получив повышение по службе, дети приезжали всё реже и реже.

По привычке во время болезни она не запирала входную дверь старого, но вполне ещё крепкого, с озорным петухом на коньке крыши, дома. Бояться на их тихой улочке было некого: все свои, живут и знают друг дружку давно, с юности, а городские в частный сектор не заглядывали. Соседка ухаживала за больной — приносила лекарства и кипятила чай. Об этом Ольга Андреевна догадывалась, вырываясь из тяжкого забытья болезни, — на столике рядом с кроватью всегда были лимон, чай, малиновое варенье и клюквенный морс. Всё, что она так любила.

Сны были липкими и тягучими, словно мутный туман. Но когда голове становилось немного легче и боль отступала, Ольга Андреевна вспоминала своих детей маленькими. Она теперь всё чаще жила воспоминаниями. «Наверное, старею», — грустно думала Ольга Андреевна.

Да, теперь она жила прошлым. Вот она бежит с новорождённой Вероникой на руках к бабке Матрёне. Вероника родилась с большим красным пятном посредине лба. Подружки, пришедшие на смотрины, заохали — плохая примета. Если не свести дьявольское пятно, начнёт увеличиваться и натворит бед. Другие считали, что это божья отметина и трогать её ни в коем случае нельзя. Но пятнышко разрасталось. И Ольга, прислушавшись к материнскому сердцу, втайне от мужа надумала пятно свести. Пока Степаныч был на работе, оставила старшенького Витюшку с соседками и побежала к знахарке Матрёне. Чтобы срезать путь, заторопилась напрямки, через озерцо. Да в общем-то, и не озерцо, так — лужа, но весной разливалось, как заправское, а летом почти пересыхало. Второпях Ольга споткнулась, кулёк с Вероникой выскользнул из рук и, проехав по льду несколько метров, завис на самом краешке полыньи. Но дочка не утонула, может, как раз божья отметина и спасла. Хоть и плакала кроха на всё озеро, но даже не простыла и не ушиблась. Бабка Матрёна заговорила пятнышко, поводила надо лбом новорождённой, и красная отметина уже к годику исчезла. Но на всю жизнь остался след — когда Вероника плакала или злилась, место от родимого пятнышка предательски розовело.

Вспоминала Ольга Андреевна и старшего Витюшку. Ему было всего полтора годика, когда родилась Вероника. Пока Степаныч после работы воевал с пелёнками и подгузниками, Витюшка стоял с маленькой голубой кружечкой в руке и внимательно следил за процессом — как сестрёнка сосёт грудь. Ждал окончания «дойки» — смеялась Ольга. Остатки молока сцеживала в кружечку сына, и он с удовольствием выпивал, сладко облизывая пухлые губки. Эта голубая кружечка до сих пор хранится на верхней полке шкафа. Всякий раз, когда Ольга Андреевна натыкалась на неё взглядом, перед глазами вставала эта картина: Витюшка с кружечкой и Вероника, сладко почмокивающая грудь.

Новый год они всегда встречали вместе. Степаныч привозил самую красивую и пушистую ёлку, какую только можно было найти в лесу, договаривался со знакомым лесником. Ёлку на правах хозяйки праздника ставили в центре зала. И сразу всё вокруг оживало, наполняясь ароматом хвои и новогодней сказкой. Дети заворачивали грецкие орехи в фольгу и развешивали на ветках, а самые любимые игрушки прятали в потаённых местах поближе к стволу, чтобы труднее было отыскать.

— Дедушка, а почему у тебя папин голос? — приставала с расспросами к Деду Морозу маленькая Вероника.

Но Дед Мороз, откашлявшись, переводил разговор на другое, более интересное и загадочное, — на оленей и расписные сани. Они, правда, почему-то всегда оставались за углом, и их никто ни разу не видел, но оба, и Витюшка, и Вероника, отчаянно верили этой новогодней сказке. А после ухода Деда Мороза недоумённо заглядывали в отверстие над камином — как это подарки умудряются появляться оттуда, ведь там всегда грязно, а подарки такие чистые и нарядные.

Потом эти же вопросы задавали уже внуки, приезжая на Новый год. Но очень скоро городские новогодние утренники, которые устраивали в театре драмы, окончательно вытеснили хороводы вокруг дедушкиной ёлки. После смерти мужа Ольга Андреевна ещё несколько лет ставила в доме по привычке ёлку — об этом заботился сосед и друг покойного мужа Семёныч.

В этом году Вероника клятвенно обещала приехать на праздник с внуками. Ольга Андреевна достала праздничные салфетки и скатерть, вышитые собственноручно ещё в молодые годы, когда это занятие было очень модным. Приготовила список новогодних блюд — самые любимые дочки и внуков. Телеграмма и болезнь перечеркнула все планы. Одиночество больной женщины разделял только старый кот Барон. 15 лет назад, на её 50-летие, крошечного котёнка с ещё мутными, едва открывшимися глазками и огромным голубым бантом привезла Вероника. Сейчас уже совсем дряхлый Барон из последних сил лечил свою постаревшую хозяйку. То согревал ей ноги, то укладывался на грудь, откуда вырывались глухие хрипы застуженных лёгких, то сворачивался клубком на подушке над головой, снимая давление.

Соседка приходила топить печь, но ветер быстро выдувал жар берёзовых поленьев сквозь неутеплённые окна и ставни, и Ольга Андреевна снова закрывалась с головой одеялом, погружаясь в забытьё.

За болезнью у нее спутались дни. Она сбилась со счету, какое сегодня число и день недели. Поэтому когда в комнате резко вспыхнул яркий свет, который она почувствовала даже сквозь одеяло, больной почудилось, что она опять впадает в полубредовое, такое привычное за эти дни, состояние. Но голос дочери был не во сне. Как и голоса внуков.

— Мамочка, что же ты дом не запираешь: двери нараспашку, тепло выстыло. Почему ты не написала, что захворала? — укоряла и одновременно оправдывалась Вероника, выкладывая подарки с гостинцами на стол.

Старший внук деловито пристраивал ёлку в центре зала.

— Бабуль, почему она не такая большая, как в нашем детстве…

— Потому что вы выросли и стали совсем большими, — Ольга Андреевна села на кровать, но встать не получалось. Кот выгибал спину и топорщил и без того пушистый хвост, не одобряя столь вероломное вторжение на его территорию.

— Ты же телеграмму прислала, что не приедешь.

— Знаешь, мамуль, поругалась с начальником, но настояла, чтобы приехать к тебе. Так устала от шума суматошного города. Тебя не видела целую вечность. Да и дети запросились к бабушке. Мы тебе ещё одного кота привезли, вернее, кошечку. Пусть у тебя Баронесса будет.

— У меня ведь есть Барон, я к нему привыкла.

— Он уже совсем старый, пускай вместе живут, уму-разуму кошку учит. И тебе веселее, всё какая-то забота.

Внуки суетились вокруг ёлки, стараясь успеть к Новому году, Вероника накрывала на стол. Ольга Андреевна достала нарядные скатерть и салфетки.

— Бабуль, нас же четверо, а ты вон сколько салфеток разложила.

— Ошиблась, — сокрушалась Ольга Андреевна, — привыкла, что нас всегда больше.

— Ты не ошиблась, нас, действительно, больше, — раздался у порога в прихожей знакомый голос, до боли похожий на бас Степаныча.

— Витюшка, сынок, как же ты вырвался? — не верила своему счастью Ольга Андреевна, — и Ниночку отпустили!?

— Куда же я без жены… Решил раз в жизни отпуск взять на Новый год, а то всё летом да летом, всё море да море — надоело. Волновались, что погода подведёт и не успеем к новогоднему столу, поэтому и сообщать заранее не стали. На наше счастье, пустили дополнительный рейс, вот мы и прилетели. Ёлку привезли настоящую, сибирскую. Вдруг, думаем, у тебя нет. А теперь целых две.

— Не две, а три, — отряхивая у дверей снег с валенок, пробормотал сосед Семёныч. — Моя жена уговорила: разве мы Ольгу бросим одну в праздник? Дети к ней не приедут, так хоть втроём посидим. А тут, гляжу, нынче тесно у тебя, Андреевна.

— Не тесно, всем места хватит, и с салфетками я не ошиблась.

Внучка уже заплетала тяжёлый узел на голове бабушки, заставив примерить новую кофточку.

Всем трём ёлкам нашлось место. Одну установили во дворе. Игрушек хватило, даже блестящие орехи успели повесить. Ольга Андреевна смотрела на свою опять большую семью и не верила нежданной радости. Теперь у неё всё будет хорошо. Завтра Витюшка прочистит дорожку и наколет дров, внуки с утра убегут во двор прыгать с крыши сарая в сугробы, а она поставит тесто на пироги и спрячет в одном из них сюрприз. На счастье.

Декабрь 2008 г.