11. Павел Суровой Смех над бездной

Глава XI: Возвращение к порогам

 Когда чайка Байды вошла в устье Днепра, казаки ударили веслами о воду в едином ритме, приветствуя родные берега. Анна стояла на носу, и ветер вольных степей обжигал её лицо, смывая стамбульскую бледность. Позади был Босфор, впереди — Хортица, скалистый остров, ставший колыбелью их новой жизни.

Строительство Сечи и рождение Казатчины

 Замок, который Байда начал строить на Хортице, рос не по дням, а по часам. Но это уже не было просто поместье магната. Вокруг крепостных стен выросла «общность равных». Сюда стекались люди со всей Руси-Украины: беглые холопы, разорившиеся шляхтичи, монахи-расстриги и воины по призванию.
  Братство: Здесь не было пана и раба, был только атаман и казак.
  Вера: Крест и сабля были неразделимы.
  Пороги: Днепр стал их естественной защитой и дорогой к славе.
Так рождалась Казатчина — уникальный сплав рыцарского ордена и народной вольницы.
 
 Появились «знающие люди» — не только характерники, но и первые стратеги, пушкари, знахари, создавшие систему выживания в Диком Поле.
Происки Короны
Но чем сильнее становилась Сечь, тем больше хмурились в Кракове и Вильно.
 
 Польские магнаты, привыкшие считать эти земли своими выгонами, видели в Байде опасного конкурента. — Он строит не заставу, он строит государство! — шептали королю Сигизмунду. Полетели гонцы с приказами: «Усмирить Байду», «Обложить казаков податью», «Передать земли Хортицы верным короне людям». Но Дмитрий лишь усмехался, читая эти грамоты. Его сила была не в пергаментах, а в тысячах мушкетов, готовых выстрелить по его первому знаку.

Битвы и Потери: Гибель Максима Кривоноса

 Мир на Сечи был коротким. Крымский хан, разъяренный потерей флота и пленницы, бросил на Хортицу тридцатитысячную орду. Битва длилась трое суток. Степь вокруг замка стала черной от крови и тел.
В этой сече Байда потерял свою правую руку — Максима Кривоноса. Старый атаман, прикрывая отход молодых казаков во время вылазки, оказался отрезан от ворот. Он бился до последнего, стоя на кургане, окруженный горами вражьих трупов. Когда у него кончились пули, он разил саблей, когда сломалась сабля — рвал врагов зубами.
Байда успел прорваться к нему, но Максим уже оседал на траву, пронзенный десятком стрел.

— Береги... береги Сечь, Дмитрий... — прохрипел старик. — Мы уйдем, но дух наш останется в этих камнях. После тебя придут другие... придут Богданы, придут Иваны... Земля эта больше не будет ничьей. Она будет — нашей.

 Его похоронили по казацкому обычаю: под пушечный салют, насыпав высокую могилу-курган, которую видно за много верст. Максим стал первым мучеником этой новой веры — веры в свободу.
 
 На горизонте вставало солнце нового дня, и над Днепром неслась песня — та самая, которую когда-то начали тридцать казаков на чайке, а теперь пела вся Украина.