12. Павел Суровой Смех над бездной

  Созвездие Вишневецких (Голоса крови)

 В тот вечер на Хортице пахло не порохом, а чабрецом и парным молоком. Байда сидел на пороге своего дома, наблюдая, как его сыновья, словно молодые жеребцы, испытывают друг друга на прочность.
— Гляди, Дмитрий, — негромко промолвила Анна, выходя к нему и кладя руку на его плечо. Её ладонь была теплой, а голос — спокойным, как вечерний плес. — Твои мечи заточены. Но каждый — из своей стали.

 Иван, первенец, сошелся в тренировочном бою с двумя казаками-десятниками. Он не фехтовал — он крушил. Его движения были скупыми и тяжелыми, как удары молота. Когда один из казаков попытался зайти ему в тыл, Иван, не оборачиваясь, плечом отбросил противника на сажень. — В нем твоя сила, — шепнула Анна. — Но в сердце его — тишина глубоких вод. Он не заговорит врага, он его просто перешагнет.

 В стороне, у догорающего костра, сидел Михаил. Он не смотрел на бой. Перед ним на коленях лежал пергамент, и он тонкой палочкой вычерчивал на песке странные ломаные линии. — А этот? — Байда кивнул на второго сына. — Всё в буквах копается. Будет ли из него толк в сече? — Не гневи Бога, Дмитрий, — улыбнулась Анна. — Иван возьмет крепость штурмом, а Михаил сделает так, что враг сам откроет ворота и еще поклонится. Его сабля — язык, и она острее твоей литовской стали.

 Вдруг воздух разорвал грохот. На южной оконечности острова, где стояла литейная, взметнулся столб искр. Оттуда, кашляя и вытирая сажу с лица, выбежал Дмитрий-младший. — Батько! — закричал он, сияя глазами сквозь слой копоти. — Вышло! Медь с оловом сошлась по новому слову! Стенка тонкая, а звон — как у соборного колокола! Не лопнет при двойном заряде! Байда не выдержал и коротко рассмеялся: — Вот он, твой огонь, Анна. Всю Хортицу на воздух взнимет, но пушку свою научит петь.

 А в тени старой вербы, почти невидимый, сидел Андрей. Он чинил сеть, но делал это так бесшумно, что даже птицы не улетали с веток над его головой. Байда знал: стоит ему моргнуть, и Андрей исчезнет, словно его и не было. Это был его «глаз», его тень, его тайная кара.

 Лишь Степан, младший, стоял у воды. Он не играл и не строил. Он слушал. Его взгляд был устремлен туда, где пороги выли свою вечную песню. — Степан видит то, что мы только чувствуем, — тихо произнесла Анна, прижимаясь к мужу. — Он — душа этой земли.

  Кузнецы Свободы (Железный Гетман и его круг)

 На следующий день Байда созвал Большую Раду у дуба. Но не для войны, а для созидания.
Иван Свирговский стоял рядом, сжимая в руках тяжелую книгу в кожаном переплете — первую «скарбницу» Сечи. — Хватит жить одним днем, княже! — гремел Свирговский, перекрывая гул голосов. — Казак без порядка — это просто гулящий человек. Нам нужен общак. Чтобы вдова убитого в походе Остапа не побиралась по хуторам, а получала долю из гетманской казны! Чтобы порох мы не клянчили у короля, а закупали возами на свои гроши!

 Байда смотрел, как казаки — эти вольные птицы, не терпевшие уз — слушали Свирговского. И они не спорили. Они видели в этом не оковы, а силу.
Тут вперед вышел Самуил Зборовский. На нем был изысканный польский кунтуш, неуместный среди сечевых свит, но сабля его висела так, что ни у кого не возникало желания шутить над его нарядом. — Ты строишь стены, Дмитрий, — произнес Зборовский, глядя на возводящиеся башни. — Но стены без чести — это просто камни. Я обучу твоих хлопцев не просто рубиться, а фехтовать по правилам лучших школ Европы. Чтобы янычар, видя казака, видел не дикаря, а рыцаря, превзойти которого невозможно.

— И то правда, — подал голос старый Максим Кривонос, сплюнув горькую табачную жвачку. — Только к твоим «правилам», пан Самуил, мы добавим нашу степную хитрость. Зачем фехтовать, если можно заманить врага в ловушку, где камыш его задушит?

 В этот момент Байда почувствовал, как отдельные нити сплетаются в неразрывный канат. Свирговский давал закон, Зборовский — блеск и честь, Кривонос — опыт и зубы, а сам Байда... он давал им всем общую цель.

 «Сечь дышала. Она росла не только в камне, но и в душах. Это был уже не просто форпост Вишневецкого — это был ковчег, в котором спасалась сама правда украинского народа».