Возвращение в реальность, глава 6

Девятая записная книжка (продолжение).

Первое июня

Лето! Всё – теперь только одна зима, одна весна! Господи, как долго я ждал этого дня! Сегодня сразу всё – итоги мая, весны, итоги первой трети службы, и рассказ о волнующих событиях предыдущих двух дней.
Сегодня я написал письмо в свою часть с ходатайством об отпуске, а дополнил и отправил это письмо Ротный. Идея эта пришла в голову Ротному после вчерашнего разговора с отцом. Да, встреча всё-таки состоялась! А вот уходил в увольнение я трудно. По плану всё должно было быть максимально просто: Ротный оставил увольнительную взводному и ушёл домой. Я должен был сдать дежурство, занести ротному домой сетку с картошкой и идти гулять аж до утра понедельника. Но так не случилось. Взводный появился на разводе в 3 часа дня, розовый, слегка бухой, с субботним произношением, а после развода благополучно испарился. Старшина заступил дпоком (дежурным по комбинату). Когда я сдал дежурство, мне была поставлена задача: силами наряда вымыть полы в кубрике, где производилась побелка. Кто отмывал полы от извести, тот знает – это дело долгое, да и кубрик просторный.
Но вот, задача выполнена, но я опять в дурацком положении: уволен, но не уволен. «Браток» (так кличут нашего замкомвзвода, младшего сержанта Зуева) приказал идти всем в клуб, смотреть кино.
И только уже после фильма я дерзнул подойти к старшине и сказать, что Ротный приказал мне привезти ему картошку. Отбыл из части я с мешком за спиной, когда рота уже отбилась. В 23-05 я был у Ротного, но его самого не было, во всяком случае, мой звонок в дверь не достиг желаемого эффекта. В пол-двенадцатого я был в общаге, с тем же мешком за спиной. Пол-седьмого я проснулся, и в восемь был в части, откуда вышел в 10-10, помыв лестницу и продлив у старшины увольнение.
Пришёл, принял душ, наконец, почувствовал себя усталым, разбитым и больным, 2,5 часа провалялся на кровати, но не заснул, а после обеда мы с Ниной и с Викой поехали в усадьбу-музей Н. И. Пирогова, одно из красивейших мест Винницы. В 17 часов мы были на стадионе, где состоялась встреча отца и Ротного. Побыли там немного, потом ушли. А вечером сходили в «Кельце». Удивительно было то, что в ресторане, большом, красивом, в воскресный вечер мы были единственными посетителями. Этажом ниже, в баре было веселее, играла музыка, разрешалось курить.
Вечером отец изложил итоги разговора, касающиеся меня: оставить меня здесь невозможно, но отпуск в Оренбург сделать можно. А потом мы спали, и в это время настало лето.
А когда кончится лето, настанет волшебный день 1 сентября – ровно середина пути Ары. Зиму я провёл в Грузии, весну на Украине, а лето у меня будет на 30 дней украинское, на 50 дней грузинское, а на 10 дней – российское. Тьфу-тьфу-тьфу.
Однако, главное – впереди. Ещё один месяц я могу не беспокоиться за семью, а потом вернётся тбилисская Ара во всей своей красе. И  будет ещё одна зима. Были месяцы:
Декабрь – месяц писем из дому;
Январь – месяц бетонной работы;
Февраль – месяц свершений;
Март – месяц Нианы;
Апрель – месяц ожидания, и, наконец,
Май – месяц, который во многом приблизил меня к реальности, сделал законом мои свидания с семьёй, подарил нам долгожданное тепло, расцветающую природу, многие прогулки по Ниане и не только по ней.
Май – месяц долгожданного тепла.
Да, это было главным: радость тепла переживалась повсюду, она приходила с солнечными прогулками, с весёлой работой. Пришедшее тепло растопило во мне комок настороженности и скептицизма. Я научился расслабляться. Помню, как в ленкомнате я несколько дней подряд читал Ленина, благо, на полках стояли его сочинения в изобилии. Вряд ли я мог себе такое позволить в первые пять холодных месяцев.
Таким образом, до 15 июля моё ожидание будет окрашиваться многими положительными факторами, а после придётся собрать нервы, глубоко вздохнуть и окунуться в фантастику в два раза более длинную, чем пережитая.
Второе июня. Чуть не написал «второе декабря». Действительно: тот же отсчёт начался.
Мне всего служить 548 дней. В этом сроке и день 1 июня 1982 года – День Демобилизации. До него осталось 364 дня.
Сегодня я на практике, а вечером заступаю в наряд. Это уже становится невыносимым и, как назло, взводный ушёл в отпуск, а «браток» сегодня утром дал мне понять, что теперь он может чихать на все распоряжения взводного.
Немного статистики. Книга нарядов: 5 раз КПП, 15 раз – дежурство по роте. В Виннице я всего 95 дней. То есть, я в наряде в  среднем через четыре дня на пятый. Книга увольнений: я зафиксирован 15 раз. По отношению ко всем увольнениям в роте это 15-20%.

Двойственность Дня Демобилизации
Раз 1 июня – День Демобилизации, то в этот день условно и должна произойти демобилизация, этот день не будет ни ещё солдатским, ни уже гражданским. Или наоборот – он будет и солдатским, и гражданским. Я с равной вероятностью могу встретить его на Аре, на Земле и в пути. В связи с соотношением вероятностей – маленькая логическая хохма. На Аре мне быть 1,5 года. Ехать 4 дня. На Земле жить 100 лет. Значит, с огромной вероятностью можно утверждать, что в отдельно взятый день моей жизни 1 июня 1982 года я буду жить на Земле.

Старший сержант Смовж
Сегодня старший сержант Смовж полушутливо обратился ко мне: «Что же ты молчишь, за свои права не воюешь? Твои друзья ходят в наряд через пять дней на шестой, а ты через три на четвёртый». А потом он уже более серьёзно обратился с этим же к «братку». Не знаю, вызовет ли инициатива Смовжа приятные последствия, но я давно хотел написать, и всё никак не мог, и это одно из странных человеческих качеств, что приятное не замечается, пока оно тебя не коснётся, а когда коснётся, человек так торжествует, так это приятное восхваляет, что кажется – не искренен он, либо по себе судит, заблуждается, а на самом деле просто невнимателен он, не видит вокруг себя доброты, красоты и подобных вещей. Так вот, я всё не мог написать, что старший сержант Смовж – хороший человек.
PS. Не стоит, однако, забывать, что далеко не всегда это «человек из моей карассы».

События второй половины дня 2 июня
 До 12-40 я читал журналы в своём «практическом» кране, а потом спустился с крановых небес на почву винницкой Ары, сел на скамейку и закрыл глаза. Закрыл и думаю: «Сейчас открою, а вдруг из-за поворота ещё не появится Нинка, ведь время ещё только 12-45». Но не выдержал, открыл, а она уже тут, рядом.
Приходится применять такие витиеватые выражения как «почва винницкой Ары». Моё право свободно находиться в городе и запросто видеться с женой и дочкой – подарок походя, великодушная странность судьбы. Право это не существует юридически, лишь практически, с неприятными ограничениями. Вот и в этот раз мы тихо спрятались от действительности на «туалетной полянке». Это такая полянка, окружённая четырьмя туалетами. Ветерок с северо-запада несёт свежий воздух, а с юго-востока – туалетный. Но лучше места не найти, оно близко к стройке, и здесь можно быть не на виду, и сидеть не на кирпичах и мусоре, а на траве.
Нина пришла с Викой и с роскошным обедом. Вика бегала по тропинке с нашей помощью, а потом благополучно заснула. Так всё и кончилось, быстро и недосказанно, до щемящей тоски.
А теперь я в наряде.

Третье июня, среда.
Весь день я, ничего не делая, один просидел в казарме. Глаза слипались, дремал, насколько это было возможно, ведь ночь в наряде – это строго 4 часа сна, не более. Читал до рези в глазах статью Ленина «Друзья народа», наслаждался, местами смеялся, однако г. Михайловского за дурака всё же не принял, а резкость Ленина объяснил его обидой за Маркса и марксистов. Тужился над стихом, в котором выходили всё дурные строчки, не имеющие отношения к моим мыслям. А задумал я написать стихотворение о том, что когда я вернусь на Землю, я буду тем ещё типом, протащившим свою интеллигентность через суровые кошмарики. Меня волнует вопрос: дала ли мне армия больше, чем отняла у меня? Да, теперь я буду злее, последовательнее, но, вероятно, инертнее и медлительнее, буду переживать за своих собратьев, потому что считаю глубоко несправедливым так унижать и подавлять интеллект в человеке, как это было со мной. Теперь среди моих жизненных целей появится и негативная – я буду мстить людям за их глупость, везде, где только возможно, рассказывать людям, как они глупы.
В логике высшая красота. Математика не мешает ни чувствам, ни вдохновению. Сегодня я увидел солдатиков призыва мая-81. Это последнее доказательство того, что треть пути всё-таки пройдена.

Четвёртое июня, четверг.
Задача минимум сейчас – продолжение наступления против врага № 1 – табака. Задача максимум – совершенствование умения управлять собой. В первую очередь научиться не переживать из-за мелочей. Затем научиться легче переносить время, но этим увлекаться нельзя – через год от этого надо будет отучиваться. Если я попаду в июле домой, то мне предстоит второй раз уходить в армию. Причём, первый раз я не знал, куда я иду, теперь знаю точно.
Ара – планета глухой тоски, бесправия, «маленьких радостей» и большого бездействия. Ниана – планета деревьев, улиц, домов, трамваев, запахов, солнца, острой радости и глухой тоски.

Пятое июня, пятница. Сегодня во время обычного пятничного похода в баню случилось небольшое, но характерное разочарование. Улица с поэтическим названием «Ивана Берёза» оказалась улицей Ивана Бевза, был здесь и такой герой. То есть, я прочитал неправильно надпись на аншлаге – вот как воспринималась мной Винница в первые дни после Тбилиси.

Структурная схема учебного комбината
  Этот вопрос я вынужден освещать в общих чертах, дабы не обрадовать китайцев и других шпионов. Иерархия такова: начальник и его заместители – офицеры (командиры рот и замполиты) – прапорщики (старшины и командиры взводов) – сержанты (замкомвзводов) – рядовые курсанты.
Начальник и заместители пекутся о таких показателях как успеваемость курсантов, дисциплина (сведение к минимуму нарушений и несчастных случаев), внешний вид территории, казарм, классов.
Командиры рот и замполиты имеют более будничные заботы. Это прямые начальники личного состава рот и только они отвечают перед начальством за то, чтобы было всё «хокей». По моим наблюдениям на них ложится наибольшая нагрузка.
Старшины и командиры взводов занимаются преимущественно хозяйственными делами и устройством внешнего вида казарм. Им приходится работать с курсантами то есть, заставлять их работать, а это дело нелёгкое и нервное. В общем, они отвечают за порядок во взводе и не делают ни черта.
Сержанты поддерживают порядок в своих взводах. Они занимаются на 99% приказываниями и прихорашиваниями, стараются как можно сильнее отличаться от курсантов, хотя закон дал им слишком мало таких отличий. Форму они себе покупают ПШ (полушерстяной костюм), хотя она по идее не должна отличаться от формы курсантов. Спим в одной казарме, едим в одной столовой, порядок увольнения такой же, одним словом – срочники!

Шестое июня, суббота.
Вчера Саша Ротов пришёл из увольнения и врасплох угостил меня сигаретой. Первой мыслью моей было получить наслаждение, ведь это прекрасный шанс – покурить «мальборо» чистыми лёгкими. Однако, с первых же затяжек началась выкашливаться густая слизь, комфорта не получилось. Таким образом я прервал в очередной раз свой стаж некурца. А вообще, кашель мой не проходит очень долго и беспокоит очень часто.

Восьмое июня.
Пятого июня я ходил на 146 завод, где раздобыл полулегально рейки для будущей кабины, а потом купался и загорал на озерке часа два.
Шестого июня произошло событие, в корне поменявшее панораму июня. Ротный освободил меня от нарядов. Жизнь стала просто чудной – обеспечено увольнение на воскресенье и окружающие его ночи. С души свалился тягостный камень ответственности и роли «мальчика для битья». Я освободился от служебных контактов с курсантами роты, что имеет мощный психологический момент. Наконец, я обрёл гарантированный сон. Пишу и боюсь, ведь в это трудно поверить – боюсь, что вдруг это окажется какой-то ошибкой. Но нет – всё верно! Ротный не меняет своих решений, да и менять их некогда, ведь осталось три недели. Однако, увольнения – не главная цель. Надо зарабатывать отпуск. Отпуск, который может сорваться или уменьшиться по причинам:
  1.Начальник комбината не удовлетворится моей работой.
  2.Командир тбилисской части Зюзя не согласует мой заезд домой.
  3.Стрясётся что-нибудь непредсказуемое.
Шестого июня в 18-45 я вышел на Ниану и сегодня, восьмого в 6-25 был в части. А седьмого мы купались и загорали на озере, потом неторопясь осмотрели музей Пирогова, а вечером сходили в кино «Через тернии к звёздам», после которого было гнусно сознавать, что завтра утром опять на Ару. Фильму я не хочу давать свою субъективную оценку, потому что это произведение, на мой взгляд, художественным не является, а для оценки качества съёмок, спецэффектов, публицистической и воспитательной силы его есть объективные критерии. Замечу лишь о низкой динамичности картины. В фильме «Легенда о Тиле» я с удовольствием оправдывал статичные эпизоды. Здесь же тягучесть действия ничем не оправдывается.
А сегодня понедельник, и я поглощён работой. Плохо то, что опыта подобной работы у меня нет, поэтому оценить сроки её выполнения мне не под силу. Возможно, поэтому я немного тороплюсь и переживаю.

Музей Пирогова
Он тщательно отделан и ухожен. Но  это объект не из тех, куда идут чтобы вдохнуть его воздуха и вдохновиться на грядущее столетие жизненной силой от соприкосновения с вечным. Музей узко информативен и суховат. При всём при том, заведения такого рода очень нужны, и создатели их заслуживают глубокого уважения и восхищения.
Подходит к концу день, который можно, пожалуй, назвать первым днём отпускного аврала. Чувствую себя усталым благодаря работе электродрелью, которой сверлил отверстия в стене для своих злополучных сопротивлений. Пилить тоже пришлось. Сейчас поужинаю, попишу Ротному кой-какую мелочь (он поручил), а там и отбой. Хоть посплю. Вчера с фильма возвратились в 00-30, а в 5-45 уже был подъём. Так что, тут и без нарядов есть где бодрствовать. Эээх! Спокойной ночи!

Девятое июня.
Ирония судьбы
Но спокойно поспать не удалось. Можно сказать, что я снова чуть-чуть расслабился и был за это моментально наказан. Хотелось бы, но вряд ли можно отнести происшедшее к разряду случайностей. Останутся навсегда за кадром мнения, оценки, свидетельские показания, наконец, участники, соучастники и причастники маленького инцидента, если не сказать шутки, случившейся сегодня ночью. Ничего особенного – просто на меня выдавили с полтюбика сапожного крема. Во сне я размазал его по простыне, отчего та пришла в негодность. Сам же я просто поднялся в 3-00, пожурил дневального, вымылся и в 3-15 улёгся снова. Так что, инцидент почти исчерпался, только я не узнал, кто это сделал, и что им руководило. Не могу отрицать, что кто-то это сделал со зла. Верно то, что я никого не обидел ни прямо, ни косвенно, но условия я СЕБЕ СОЗДАЛ получше, так что приходится брать в расчёт и чёрную зависть. Такая тенденция есть среди некоторых воинов: ОБВИНЯТЬ В СВОЁМ ПАСКУДСТВЕ того, кого быстрей и легче всего обвинить. А что я? Призрак, ничто, наряженное для посмешища в ефрейторские лычки существо, тень, проекция личности на координаты Ары. Почему меня не обмазать сапожным кремом, если я в своей постели как в чистом поле, и некому руку подать? Я не завёл себе друзей, но мог ли я их завести? Если товарищи, которых я всё-таки завёл, предают меня на каждом шагу, то что бы делали друзья?
А впрочем, и это не причина. Друзей нету потому что все окружающие меня люди превратились в арян или подделываются под них, боясь проявлять своё человеческое. Я и сам, наверно, приду к этому. Но это будет тогда, когда я займу место на Аре хотя бы в каком-то соответствии с субординацией. А сейчас время 13-15 и уже 45 минут я сижу на берегу озерка у 146 завода, искупнувшись после работёнки. Жизнь продолжается. Продолжается и моё ожидание. А простынь – бог с ней! Сегодня уже вторник. До Дня демобилизации осталась 51 неделя.

10 июня, среда.
Сегодня в 9-10 я отправился на практику, на завод, откуда вернулся в 9-50 с алебастром, который нужен старшине. А в 10-30 я был на Ниане. Отправился я туда неофициально, воспользовавшись стечением обстоятельств: во-первых, у меня на руках увольнительная, во-вторых, мой инструктор по прохождению практики распустил меня на все четыре стороны. Риск был минимальный, и я благополучно пробыл в общаге 3,5 часа. Отдохнули, прогулялись с Ниной в «Спорттовары», пообедали, ещё отдохнули, и в 14-40 я был в комбинате. Это оказалось кстати, так как только я приблизился к плацу, зазвенел звонок на построение вне распорядка. Это предпринял Ротный, чтобы покрасовать перед строем одного проворовавшегося курсантика. Так что, меня снова не подвело наитие. Один только «браток» заметил мое отсутствие, и как только подвернулся случай, загундел на меня, как обычно, раздражённо, гнусливо и без последствий.

Функциональная схема учебного комбината
Закончу о сержантах. Они и в сне, и в еде, и в обращении, и в общении стоят резко особняком. Таким образом, они составляют ярко выраженную отдельную категорию.
Курсанты же должны учиться, совершенствоваться в знании устава и строевой подготовке, наводить и поддерживать порядок.
Финансируется комбинат, очевидно, министерством обороны, но так, чтобы только сводить концы с концами. Навстречу этому источнику бьёт ключом источник душевной и физической энергии курсантов.
Первый источник скрыт от моих глаз, о распределении его средств и круге лиц, причастных к нему, я могу только предполагать. Но встречный источник (о нём я имею представление) эксплуатируется весьма интенсивно и приносит, как я полагаю, определённый доход комбинату. Рабочие руки курсантов – ресурс, позволяющий комбинату не только показывать рентабельность, но и хорошеть. Их дела: оборудование классов моделями, механизмами, стендами, плакатами, наглядными пособиями; содержание и восстановление (при необходимости) стен, потолков, полов казарм и классов; поддержание чистоты и внешнее оформление территории комбината – плаца, спортгородка, зон отдыха. Материалы зарабатываются курсантами же, посылаемыми на работы в соседние организации и объекты. По моей субъективной оценке, претендующей только на критическое её рассмотрение, курсантами зарабатывается 60-80%  материалов и оборудования, и лишь 20-40% этого добра доходит до нас из основного источника.
Офицерский состав окупает себя условно, так как известно, что армия, вообще говоря, военный бюджет не окупает. Но доходы их вполне регулируются основным источником за вполне определённое дело, которое они делают.
Это касается и прапорщиков, хотя в этой категории имеет место тенденция размывания определённости занятия, меньшей ответственности и загруженности, но при этом более широкого использования труда курсантов. Я бы сказал так: у прапорщиков есть хотя бы домашние заботы, у сержантов же забот никаких нет. Энергия их уходит на воевание с курсантами – 20%, красование – 60%, организационные вопросы – 10%, лажение с вышестоящим начальством – 10%.
У курсантов примерно 50% энергии уходит на полезную работу, 20% на учёбу, 20% на отлынивание от учёбы и работы, 10% - на воевание с вышестоящим командованием. Несмотря на процент отлынивания, курсанты себя вполне окупают. На мой взгляд, за 4 месяца работы по средним расценкам, курсант мог бы увезти с комбината минимум 200 рублей. Проедает он за это время 130 рублей, которые возвращаются комбинату из заработка по окончании обучения.
Говорят, что обучение одного курсанта обходится государству в 300 рублей. Ну, доля основного капитала, будем считать – 4 %, исходя из того, что за год основной капитал затрачивается на 12%. А кроме него, что ещё? Зарплата преподавателей. И всё. Стрижки, культпоходы, фотографирование – это всё на наши 3-80, получаемых на руки ежемесячно. Давайте считать. Здания комбината древние, сто раз себя окупившие. Возьмём огульно основной капитал равным 100000 руб. 4% - это 4000 руб. Пусть  в среднем в комбинате обучается...
Очнувшись почти вовремя, я обрываю свои «расчёты», потому что это очевидная глупость. И резюмирую: содержание курсантов не убыточно, между прочим, в отличие от армии вообще, содержание которой убыточно.

11 июня. Четверг.
После утреннего развода взялся пилить фанеру для обшивки кабины своего макета, но сделать успел мало. Меня развлёк... Ротный. Сначала он послал меня в пединститут, где он учится, узнать расписание занятий. Эту задачу я выполнил с присущим блеском, после чего через некоторое время Ротный вызвал меня снова и отправил ... на кондитерскую фабрику. Ему нужно было 2 коробки очень хороших конфет. Я радостно взялся за дело, ещё и потому что сам насчёт конфет не дурак. Всю дорогу пытался дозвониться из разных телефонов-автоматов до общежития, но не удалось: то ли занято, то ли сломано. Я хотел вызвать Нину к определённому часу, чтобы передать ей «награбленное» на кондитерке. Но добрый дух сломал телефонную связь, и я не заставил жену бегать попусту по жаре. На кондитерку меня вообще не пустили.
Тот, кому я передал заявку от Ротного, сообщил, что он бы и рад, да цех на ремонте. В конце концов он дал мне записку, с которой я пошёл в магазин, где мне после некоторого отбрыкивания продали две коробки конфет «Птичье молоко», хотя Ротный заказывал какие-то, по его мнению, гораздо лучшие, да и по цене: эти 2-05, а те по 5 рублей.

12 июня.
Писать не успеваю. Это говорит о том, что время летит быстро. Но оно идёт медленно. Я всегда был мнительным, а теперь такие условия, что в каждом видится враг. Когда мне было 16-18 лет, я стремился укрепить себя в компании. А теперь я слишком рассеян, сосредоточен, равнодушен. Массы плохо переносят философское к себе отношение. Однако, это мелочь, не слишком досадная. Куда тяжелее были наряды с их обсосами на сон. В июне всё наладилось. Но в июле всё начнётся сначала, и как оно будет, одному богу известно. Теперь есть обсос на общение, но он только шесть дней в неделю. В начале пути Ары я мечтал об одиночестве. Сто раз с того времени я бывал там, а теперь оказался в нём и в прямом и в переносном смысле.
Это трудно, но это надо перенести и вообще, справиться с этим. К одиночеству, к сокращению общения я начал путь давно, когда первый раз написал свои жизненные правила. Здесь, на Аре, многие не хотят, чтобы я вёл себя так, как если бы я был человеком. Но я на Аре задерживаться не собираюсь, а тем более, не собираюсь экспортировать на Землю её идеи и уклад. Поэтому я никогда не сдружусь с арянами, кандидатами в аряне и с арами.
Кстати, сегодня один ара из нашей роты проворовался. Спёр часы. Шли с бани, а один грустный – часы пропали. Пришли, старшина нас построил, все повыворачивали карманы, начали снимать сапоги. И тут ара не выдержал: как побежит! Всем всё стало ясно, его поймали, часы нашли. Я до обеда, работая, всё вспоминал Джигарханяна, Амбарцумяна, Симоняна, почему-то Кикабидзе, и думал: «Вот жизнь». Такие киношные моменты я повидал в армии!
Это, наверное, потому, что Ара – планета выдуманная. Вот и дела на ней происходят выдуманные, как будто даже в плоском изображении.
Девятого мая этого года я с некоторым опозданием понял, что нахожусь в коренном антагонизме с рядовым составом роты. Это же, уже более осмысленно я констатирую сейчас. Сюда же следует добавить мою психологическую несовместимость с «братком».
А в остальном всё нормально! Разговоры свои я заканчиваю, завтра на Ниану, а через пару недель – домой! Кризис же, о котором речь, распутывать неразумно. Такие штуки надо обрубать.
Итак, до свидания, моя девятая книжка!

Жара торжествует!
 Я плачу: «Ура!
Да здравству-здравствует
гражданкопора,
Да здра... (всхлип) здравствует
гражданкопора!»

Десятая записная книжка.

Ротный

«Женюша! Пусть эта записная книжка не знает горьких страниц. Пусть Ниана торжествует над Арой. Пусть время работает на нас. И пусть приближается наша встреча навсегда-навсегда».
Нина, июнь, 1981 год.

Судьба свела меня с Ротным – трагическим арянином. «Ах, Марк Антоныч, ах, Марк Антоныч, всё васильки, васильки»...
Ротный подарил мне на сегодняшний день уже 18 семейных завтраков и ещё три завтрака на Ниане. Он подарил мне июнь-месяц без нарядов, с аккордной работой, с выходными воскресеньями. Он хочет дать мне отпуск домой, на Землю, и даже если ему это не удастся, он всё-равно останется в моей памяти символом винницкой Нианы, её ревнителем и опекуном.
Ротный слаб. Он пожалел ару, укравшего часы. Говоря по чести, он обидел всех, кто из-за этого ары выворачивал карманы в строю. Но мы не люди. Мы либо призраки, либо уродцы, воплотившиеся от Ары однобоко и дефективно.
Ротный – арянин. Я – призрак. Ара разводит нас по полюсам. Земля нас сблизила. Я – инженер. Он – педагог.

15 июня, понедельник.
Сегодня... Сегодня, сегодня, сегодня! Оно уже проходит. Проходит сто девяносто седьмой день моего пребывания на Аре, планете паршивой но подарившей мне ценный опыт: она хорошо проучивает тех, кто питает относительно неё какие-то иллюзии.

16 июня, вторник.
Очень не хочется об этом писать, но к сожалению, главенствующая печаль в моём теперешнем ожидании это «общество». Вчера вечером была длинная болтовня внутри остатка нашей группы с участием «братка», нашего замкомвзвода младшего сержанта Зуева. «Браток» очень настроен против меня по той причине, что я в некотором смысле стою у него поперёк дороги. Он завидует моим связям с Ротным, кроме того, его злит, что я всё-таки что-то делаю в классе, несмотря на все, как говорится на далёкой гражданке, «препоны и рогатки». Хлопцы в большинстве настроены нормально, но они подвергаются сильнейшему влиянию меняненавистников. Среди последних те, кто считает себя достойнее меня и возмущаются (в душе), и ухищряются (на деле) принизить меня, подвергают недобросовестным проверкам мои знания, умение и терпение.
Я максимально спокойно это переношу, но чувствую иногда потребность разряжать свой мозг подобными записями.

Вкрапление в текст от 30.01.2025 года.
Невероятно, но я, кажется, всё-таки завершаю эту часть книги! Переписывать рукописные тексты с записных книжек – это непростое занятие, учитывая моё сегодняшнее состояние. Оно характеризуется тем, что я плохо набираю текст на компьютере, ещё хуже пишу рукой, и совсем плохо говорю. Но осталась последняя книжка, и когда я её перепишу, у меня начнётся новый увлекательный этап: переписывание текстов из двух тетрадок, которые охватывают период от моего возвращения в Тбилиси до Дня демобилизации. Это уже не дневниковые записи, а набор сюжетов, заметок, наблюдений. Впрочем, дневник будет, но в иной форме. В книжке с фото моей любимой я делал ежедневно короткие записи, продиктованные форматом: там есть календарь для записей, и под одну запись лимитированное количество строк. Таким образом, далее книга будет выглядеть так: короткая запись о дне, и параллельно записи о впечатлениях примерно того периода. Думаю, это будет не столь скучно. Впрочем, не будем торопить время, а продолжим списывание последней книжки «Ротный».

У меня сейчас то классическое положение, когда цель моя ясна, путь к её достижению прям, боги мне покровительствуют, но чертовщина всякая просто подняла ополчение и не упускает ни моментика, чтобы ухватить меня за пятку. Я знаю, что своего добьюсь. И они это знают, и это только усиливает их разнузданность, озорство и бесовство.
У меня сейчас такой этап, когда я рывком выхожу на новую прямую. Мне нужно сделать ещё одно усилие, и я качественно отделюсь от той шелухи, которая липнет ко мне и тянет меня обратно. Чертовщина имеет ко мне претензии, она считает, что я её неотделимая часть, что должен подчиняться тем законам общения, что руководят в среде курсантов. Они забывают всё, помня только то, что я такой же как они курсант. Ход событий справедливо доказывает обратное, некоторые постепенно начинают это понимать, что между нами, пардон, разница в четыре года и в четыре триллиона бит (не будем забывать, что я призван в армию после окончания института), но другие это понимать не хотят и изводят меня, пользуясь моими слабыми местами – плодами чудовищной ошибки, происшедшей 12 ноября 1980 года, когда я сообщил врачу о своих ректальных полипах и вместо Донгуза угодил в Тбилиси.
Вчера а пытался втолковать что-то этим ребятам, как-то сгладить наши отношения, оправдать моё особое положение, разъяснить, что это разумно и неизбежно. Мне мало что удалось. Единственный плюс, пожалуй, в том, что спала некая внутренняя напряжённость, и над некоторыми “I” всё-таки были поставлены точки. Однако, хватит об этом.
Не могу себя заставить начхать на всё, я вполне поглощён делом, и тороплюсь писать не только потому что работа ждёт, но и потому, что противно сознавать, что гнусавый «браток» отдал бы штаны свои за то, чтобы засечь меня делающим записи в дневнике, причём, без капель пота на лбу и засученных рукавов.
У меня в запасе примерно 20 минут, и я расскажу о необычайной метаморфозе Ротного, которая, не повлияв на ход событий, подорвала во мне маленькую струнку стального каната невозмутимости.
В пятницу утром после бани случился инцидент: один из курсантов спёр у другого часы. Он попался самым вопиющим образом. Когда вся рота вывернула карманы и поснимала сапоги, он бросился бежать и на бегу забросил часы за тумбочку. Часы нашли минут за десять. Вора ждало что-то невероятное. У меня было мерзкое впечатление от случившегося. Мне хотелось, чтобы эту мразь поскорее убрали как можно дальше от какого бы то ни было коллектива. Откровенно говоря, я был тогда уверен, что в учебке он больше не учец.
В 20-30 Ротный собрал всю роту в 10-м классе. Он выглядел бледным, усталым, обиженным, словом, лица на нём не было. Мне было жаль его, я всей душой ждал его каменного решения, расстраивался из-за тупости отдельных курсантов, боявшихся его, и из боязни, а также, этикета «русского Ивана», гадившим такому сильному доброму и честному человеку. Начал Ротный так, что всё задрожало. Говорил плохо, но – хорошо. Высказывал очевидные, но точно подобранные мысли. Да что слова – все они во мне ещё раньше скрутились в узел обиды, презрения и неприязни. Этот человек, точнее, этот ара своим подлым поступком обосрал роту с ног до головы. Да сколько ещё его проступков могла вспомнить рота! Очевидно было, что с ним всё ясно. После Ротного выступил старший сержант Смовж и честно, без потупленного взгляда, сообщил, что ара продолжать быть курсантом недостоин, таково его мнение. Затем за это же, но уже потупив глаза, высказались комсорг и командир отделения.
И тут началась неприятная картина. Ротный приобрёл лицо, стал сморщенным, потным, измученным и с виноватым глазами предложил выступить тем, кто за ару. Конечно же заступники нашлись. Подавленность сковывала курсантов, но Ротный, мой Ротный, развернув на 180 градусов свою позицию, заставлял теперь аудиторию признать, что ара споткнулся, едва ли не оступился, что может быть он исправится.
Класс Ротному не поверил. После собрания в рядах курсантов витал душок недоумения. Да, Ротный нас одурачил. Ара отделался пятью нарядами вне очереди.
Я верю, что у командира роты были на то свои, подспудные причины. Верю его опыту и умению разбираться в людях. Но в субботу, 13 июня 1981 года после того, как Ротный на утреннем разводе объявил вору беспринципные пять нарядов, у всех воров мира начался великий праздник. На этот раз над добром восторжествовало зло.

А вот уже и восьмой час вечера. Предчувствие моё в который раз оказалось ошибочным. «Браток» вовсе не пытал меня о том, что я за день создал, да и вообще, вёл себя так, будто вчерашний разговор на него благотворно повлиял. Да и курсанты, активные и пассивные участники этого разговора были весьма просты, не допускали вчерашних кривляний, подколок и гадостей. Порой пугает то, что переживания мои очень уж неадекватны действительности и настроениям окружающих. Благоразумно рассудив, можно заключить, что никакого ополчения против меня не ведётся, никаких особых дел до меня никому нет, у каждого свои дела и свои тараканы в голове. Наверно, никто так и не соберётся обидеть меня или отомстить мне, потому что я виноват лишь в том, что мне до них нет дела. А сила зависти не бывает движущей силой.

17 июня, среда.
Оказывается, вчера «браток» готовил мне сюрприз. Сегодня он меня воткнул в наряд. Не знаю, что на это скажет Ротный, думаю, ничего не скажет, но, вишь вот как всё вышло. Последние дней десять я слушал информацию на поверке с замиранием сердца – всё боялся и не мог поверить, что меня в наряде нет. А вчера я уже просто отбывал номер. И когда моё имя произнесли с титулом «дежурный по роте», я сообразил не сразу, что к чему. Сначала мне стало весело. Потом, уже в постели, я начал обдумывать план действий на сегодняшний день. Решил так: иду до обеда на практику, то есть, в общежитие. Отдохну, Нину в курс введу, вдвоём легче. И весь день готовиться к наряду морально, то есть: не работать, на волноваться, не уставать. Дневальными со мной идут братья Вартаняны, один из них тот, который на руку нечист. Другой, конечно, тоже. Месяца два назад, дежуря с ним, я остался без масла. Только теперь я понимаю, что для него это было просто: стащить кусок масла и потом доказывать, что так и было с обиженным видом.
Утренний развод показал, что в наряд я попал с санкции Ротного. Скорей всего, заставила необходимость – в наряде торчать просто некому. А у своих я побывал. В 9-07 вышел за КПП, в 9-33 уже был тет-а-тет. В это время автобусы ходят аккуратно и быстро. В часть вернулся в 13-30, за полчаса до развода, памятуя о том, что «браток» обо мне в прошлый раз очень беспокоился  вполне мог бы послать курсанта Балерину сгонять на кран, посмотреть, там ли я.
Словом. всё нормально. Надо, надо, надо продержаться эти десять дней. Наряд всё-таки, убыстряет бег времени, хотя и изматывает. На 21 июня выпадает воскресный день, возможно, это выльется в выходной, хотя я не уверен. Может, Ротный потребует что-то доработать, или заставит готовиться к экзамену (что маловероятно), может, меня снова воткнут в наряд. Всяко может быть. В последние ночи я ожидаю провокаций, по крайней мере, допускаю их и буду начеку. Может быть, даже придётся эту записную книжку оставить у своих. Ведь это самая дорогая из вещей, что у меня есть. Да и потом, не надо забывать, что это бомба. А с бомбой следует обращаться осторожно.

О книге «Уловка-22»
Так случилось, что «Уловка-22» стала моей последней прочитанной книгой дома, перед мобилизацией. Она отнюдь не повлияла на моё отношение к армии, не могу согласиться, что с первых дней службы воспринимал Ару предвзято. До того я мыслил общо и в целом верно. Ход событий подтвердил мои представления. Но в частностях для меня было полно новостей. Менее всего я оказался подготовлен к быту Ары. Между тем, в книге «Уловка-22» даны принципиально верные, хоть и злые характеристики армейскому питанию и здравоохранению. В Тбилиси такого не было, но в Виннице у меня постоянно изжога, если я всё съедаю, как положено. Здесь я завёл практику не от хорошей жизни заглушать аппетит перед едой. Почти всегда я посещаю перед обедом магазин и закусываю там. Если же я попадаю на обед голодным и съедаю всё – первое, второе, чёрный хлеб, кисель, то до отбоя страдания обеспечены – изжога страшная. А если кушать только белый хлеб, чуть-чуть супчика и порции три мяса, то изжоги не будет. Так питаются повара и прикухонные люди.
Чем хуже на душе, тем больше я пишу. Но плохое настроение не бывает стабильным, оно ищет разрешения, и порой довольствуется малым. У меня настроение и портится и налаживается из-за пустяков. Вот так сейчас с братьями Вартанянами я заготовил ужин, и, поскольку всё прошло благополучно, имею хорошее настроение. Теперь переночевать, а завтра их, как водится, заберут на работу, я буду отвечать только за себя, и расстраиваться будет не из-за чего.
А ещё только что я открыл для себя оптимистическую истину: дни, что проходят сейчас, уже никогда не повторятся. Это мир в новом ракурсе: я приступил к поеданию оставшегося года Ары. Как исчислил в своём письме мой дядя Вася (Василий Александрович): осталось покушать фруктов, перезимовать, а как снова солнышко пригреет, можно будет собираться домой.
Пока же мне нужно пережить десять, как ожидается, насыщенных событиями дней, когда будут решаться вопросы:
- с однополчанами – в последние дни маски будут сорваны, ясно определится, ху из ху;
- мой дальнейший маршрут – домой или в Тбилиси, если домой, то оттуда в Винницу или в Тбилиси. Наименьшим из зол будет вариант с заездом дней на десять в Оренбург, а затем возвращением в Тбилиси зимовать.
Заманчивый, на первый взгляд вариант остаться в Виннице замкомвзводствовать, кроме того, что он вряд ли осуществим, имеет и такие дефекты:
- отсутствие заработка;
- отсутствие спокойной жизни;
- необходимость пред дембелем возвращаться в Тбилиси;
- висение над душой у родителей, а в некотором смысле и у Нины, и у себя.
Хорошо вместе, плохо врозь. Но хуже нет быть по разные стороны забора. Плюсы этого варианта в том, что можно будет излить душу, вдоволь накомандоваться, навозникаться. Можно будет к дембелю сделать и лычки и форму. А ещё можно было бы обматерить «братка».
Тёмная ночь... Время 23-03, гениальных мыслей нет.
Восемнадцатое июня, четверг.
Хронология прошедших суток обычна: до часу ночи я писал письмо Нине, в котором пытался оформить в словах состояние, бывшее со мной в часы «самохода» (то есть, когда я уходил в общежитие вместо практики без увольнительной). Тогда я был рядом с Нинкой, никак не мог раскрепоститься, сосредоточиться и чувствовал разтроенность: в голове моей была Ара, в сердце Земля, а брёл я по Ниане, которую никак не мог воспринять.
После короткого сна заготавливал завтрак с прегадкой кашей и недостатком сахара, что вызвало возмущения и даже бойкоты. Один дневальный по полигону ушёл, не позавтракав, так как ему не хватило хлеба. Его под шумок загрызли товарищи. Белого хлеба. Чёрный был. Я склонен рассматривать это как демонстрацию, да и данный курсант относится к разряду гниленьких.
Жрец и философ, поэт и публицист, мыслитель, обеспокоенный более всего судьбами человечества, столкнулся лоб в лоб с бытом Ары. Кто победит, философ или быт? Компромисса не предусмотрено.
Меня обязательно упрекнут: «Неужели ты и впрямь такой умный и образованный, каким себя выказываешь, неужели вокруг тебя одни дурачки?» Нет, меня окружают не дураки. Но человека с ясным мышлением, не подстраивающегося под Ару рядом со мною нет. Объясняется это вполне спецификой набора в учебку, её контингентом. Здесь есть люди в определённых областях умнее и интереснее меня я поддерживаю с ними товарищеские отношения. Но эти отношения эпизодичны и неплодотворны. А изо дня в день – «браток», группа, недовольные – их целая куча, за ними прихвостни, и я  никакой контрработы не провожу.
Господи! Ещё год! Ещё целый год я не буду слушать свою «Ноту-303», год не приласкаю верную «Резонату» (так зовут мою гитару), год не скрючусь перед уникальным «ундервудом» в поисках гармонии. Вместо этого я буду каждый день становиться в строй, топать сапогами по равнодушному асфальту и считать часы, дни, недели, месяцы. Это невыносимо! Так говорит человеческий слабый характер, но сильный характер делает не так. Он всё выносит.
Сегодня мой двухсотый день на Аре. Я опять дежурю по роте, но сегодня я занят обычной работой, и не чувствую гнёта наряда, когда весь день как неприкаянный бродишь по роте, ничего не делаешь, но при этом смертельно устаёшь. Да и полночи без сна тоже плохо, хотя я приспособился ложиться в час, а вставать в шесть, прихватывая себе лишний час сна.
Вот уже третий день ужасно охота закурить. При этом, я забываю сознавать, что срыв, если он произойдёт, ещё более усугубит болезненный процесс в моих лёгких и сильно приблизит его к необратимости. Сейчас пока что лёгкие ещё восстанавливают нормальную деятельность, хотя иногда, даже во время некурения, у меня бывает сдавленность в груди. Но тут может быть виновен мой старый знакомый – комок в груди, который стал частым гостем на Аре.
Есть один человек, мерзкий и злобный, но хитрый. Я ещё не поймал его на таком поступке, чтобы можно было объявить миру его имя. Но он – верный кандидат в список тех плохих людей, которых я встретил на Аре.

Девятнадцатое июня.
Не уверен, но возможно, есть такая закономерность: отношения между людьми где-то глубоко-глубоко подчиняются известной формуле «действие равно противодействию». Дома, будучи уверенным, что плохих людей на свете нет, я считал, что человек может выступать как гад лишь в какой-то проекции по отношению к кому-либо, причём, не произвольно, а в зависимости от этого кого-либо. Следовательно, мысль приходи вполне ясная: сволочизмом со мной расплачиваются за сволочизм. Я предъявлял коллективу индивидуализм, эгоизм, вечно боялся быть в накладе, стремился урвать себе побольше, не видел бед и забот окружающих, следовательно, даже не обладая недобрым сердцем, не мог прийти вовремя им на помощь. Впрочем, приходить на помощь – это уже искусство.
Что касается «урвать» (кстати, слово «достичь» синоним или антоним?), то это тоже вопрос сложный. Моё отчуждение – процесс закономерный, и подходить к нему только эмоционально нельзя, это не поможет его нейтрализации или обращению вспять. А в начале учебки я командовал. Меня слушались. Нагнетал авторитет и льготы. Льготы я выжал все, а вот авторитет подрастерял.
Вечер. Приехали четверо с практики, одногруппники. Начинают съезжаться. День был беспокойным и прошёл довольно быстро. Завтра суббота. С утра был на 146 заводе, делал панель управления, общался с тётей Шурой, кладовщицей, которая снабжает меня самыми разнообразными предметами с энтузиазмом достойным изумления. Изолента, розетки, тумблеры, краска, клей, винты, болты, да всего, что я от неё перетаскал, уже и не вспомнишь. Потом с двумя товарищами (один из них Куртвис Шиндяев, хороший парень, он мне подарил своё фото) мы неторопясь шли «через заднее крыльцо» то есть, через шанхай и забор в часть. Интересно было побродить по шанхайским зарослям.

20 июня, суббота.
Чувствуется, что лето началось, что почата вторая треть срока Ары.
Понаехало наших уже 10 человек. С утра Ротный вновь придумал нам шабашку. Впятером мы сейчас в школе и должны покрасить окна и полы. Покрасили. После обеда не знаю, что буду делать, но теперь уже знаю, так как время 18-30 и я еду в трамвае. Не успеваю писать ничего. Ара не любит мой дневник. Везде я с ним выгляжу подозрительно и неуютно. Но. Но-но-но-но. Без него мне не жить.

У развязки
Скоро закончится моя учебка и выяснится, хэппи ли энд будет у эпопеи, или же её увенчает длинная оправдательная, грустная и отвратительная статья. Выяснится, стоит ли всё-таки разбираться, сволочь я или нет. Пока я завершаю свои записи, и одна из причин этого – кризис формы, потеря интересности и читабельности повествования. Вторая причина – условность понятий реальности и фантастики. Служба в армии – дело житейское, а следовательно, в нормальном понимании, вполне реальное. Словом, чтобы возвратиться в реальность, мне стоит только отдёрнуть занавесь с пустыми символами Ары, Нианы, фантастических планет и идеальных злодеев. И третья причина: мне предстоит десять с половиной месяцев размеренной жизни в Тбилиси, где я уже освоюсь настолько, что всякие «чудеса Ары» уже не будут волновать меня, и начну новые главы о реальности. Но теперь уже с некоторой долей подлинного вымысла и абстракции.
Постараюсь писать не от себя внутрь, а от себя наружу. Внутренний мир мой нуждается более в совершенствовании, нежели в увековечении. Сейчас уже нет сомнений, что растоплять комок в груди придётся до возвращения, иначе он прирастёт, а будущая гражданская жизнь не будет одним сплошным облегчением. Какие принципы нужно перенести в новое произведение, чтобы оно порадовало не автора лишь, а и иного читателя? Представляю набросок принципов продолжения романа:
- индивидуальность автора должна выступать лишь следствием написания главы, а не её причиной;
- гораздо большую часть книги должны занять характерные описания и портреты, гораздо меньшую – выражения чувств и обусловленные чувствами выводы и оценки;
- форма романа должна быть оптимально подвижной и обдуманно варьироваться от дневниковых записей к внутренним сюжетам, от философских отступлений к обзорам событий.
- хорошо, если повествование будет иметь сюжет и более-менее постоянных героев.
И всё.
Здесь я, пожалуй, ещё зафиксирую на память, что последнюю главу книги можно будет написать лишь по прочтении всех предыдущих. Особенностью этих записей было то, что я писал не оглядываясь, почти не возвращаясь к ранее написанным страницам. Поэтому, какие-то идеи потеряны на корню, какие-то не проверены и ждут оценок. Я строил много прогнозов, и необходимо будет отметить, какие из них сбылись.

Последний раз
Последний раз сегодня я побывал на своём кране у туалетной полянки, сейчас последний раз я сижу в столовой кулинарного техникума, той самой, которую мы с Ниной сразу не заметили.
 За окном дождь, в столовой перерыв. У меня пара часов свободного времени.Я сижу за дальним столиком и пишу. Мне приходится изощряться чтобы мирить свою страсть к записям и неприязнь к этому окружающих. Казалось бы, что может быть неинтереснее, безобиднее и безопаснее человека, уткнувшегося в тетрадку? Но армейский уклад не понимает такого. Негласно, по отношению к общественному сознанию, считается, что пишущий человек ничего не делает, это во-первых, а во-вторых, если человек пишет тогда, когда никто больше не пишет, значит, он пишет либо шпионское донесение, либо кляузу, либо какую-нибудь гадость про окружающих, словом, он оскорбляет всех.
Последние деньки я догуливаю по винницкой земле. Кто знает, доведётся ли ещё здесь побывать? Разбудит ли меня когда-нибудь ещё неистовый гомон птиц, рассевшихся на картинно богатых и развесистых заоконных каштанах? А может быть, чаще будет сниться пронзительный звонок подъёма в учебке?
В Тбилиси нас будил горн. Вспоминаю, с каким облегчением я покидал часть на Московском проспекте, прощался с ней мысленно и думал, что вот, возвращусь я сюда через 4 месяца, но лучше не возвращаться совсем, хотя и тут жалко мне было, что неказарменный Тбилиси прошёл мимо меня, и что не прикоснулся я к цитадели Чибурданидзе и Кипиани.
Многое происходит в последний раз, со многим я в Виннице потихоньку прощаюсь. Может быть, бог даст, это будет последний мой солдатский июнь. Но главное прощание впереди. До него пять дней.

Тетрадка бедная моя!
Ты мне подарок глупой Ары,
Где тетраногие кентавры
Почти стесняются меня.

Символ Винницкой Ары, её ревнитель и опекун
Сколько уже раз я ходил на 146-й завод! Вот и сегодня, 23 июня, я здесь, у озера, в покое, при двух часах: с 10-30 до 12-30. А глава, которую я закачу на этот раз, начинает цепочку ответов на цепочку так волновавших меня вопросов. Жизни моей в последнее время позавидовал бы иной штатский. Ни бед, ни забот. К жене прихожу как подарок. Ни черта не делаю – целую неделю по мелочам столярничаю и малярничаю в классе, ежедневно хожу за КПП, то на «практику» автобусом № 3, то на завод, поговорить с тётей Шурой и набить себе карманы изолентой. Покой душевный! Наверно, надо в армии приучать себя к спокойствию, а то история с комком в груди может перекочевать со мной и на гражданку. Приеду, день свежим воздухом подышу, а потом снова что-нибудь не понравится. И буду писать в новом дневнике: «Где ты моя Ара, а пуще Ниана, где ты, моё сачкодавство и безответственность?»
Ко всему прочему, несмотря на то, что сегодня вторник, вечером я, наверно, отправлюсь на Ниану. Но эта радость будет отчасти омрачена известиями об Игоре.

Игорь из четвёртой роты
К нему я часто бегал за консультацией по оформлению класса. Два класса он оборудовал действующими механизмами башенного крана, сделал для них кабины, пульты и пьедесталы. Его задержали после роспуска его группы на месяц, чтобы он доделал свою работу. Большую работу, начатую ещё в феврале, он доделал, кроме того, успевал починять окружающим прапорам радиоприёмники и подобную аппаратуру, сделал взводному светомузыку, не пил, не хулиганил, в самоход не ходил и рассчитывал на отпуск, о котором договор был тогда, когда его задержали для завершения работ.
Когда я бывал в его классе, я искренне восхищался результатами труда Игоря. Ведь специфика работы в комбинате такова, что каждую элементарную необходимую вещь надо добывать самому – ни материалами, ни сырьём, ни даже инструментом никто не обеспечит. Нужно таскаться по заводам, шарашкам, помойкам (пардонец), добывать, находить, выпрашивать, воровать (ещё пардонец). При всём при том, в его классе вращались на трёх скоростях лебёдки, крутилось колесо механизма передвижения, эффектно вращался поворотный круг, воодушевляемый немыслимой передачей звёздочкой, собственноручно выточенной Игорем.
Долго будет стоять в классе его кабина, добросовестно сваренная из драгоценных уголков и обшитая листами дюраля. Но пришло время её создателю покинуть комбинатовы пенаты. Мы были с ним в его последний день, и вдруг выяснилось, что ему не к кому обратиться, попрятались взоры командиров и начальников, спасовали все перед маленькой, но чудовищной тонкостью: в предписании стояло «явиться в часть 23-го», а на дворе было 22-е. С потерянными глазами Игорь уговаривал меня ни на что не надеяться и ничего для них не делать. На душе у меня было тоскливо, но в душе всё же, наверно, гнездилась мыслишка: «У меня – другое дело!»
Всё закончилось почти хэппи-эндом. Сработал веками отрегулированный аппарат надувательства. Игорь пошёл прямо к заму по хоз. части, и тот разобрался, в результате чего Игорю подарили 3 дня дома, чему он был несказанно рад, поскольку это  всё же лучше, чем ничего. Да и к чему теперь вспоминать, что на старте притчи речь шла о десяти стандартных днях?
У меня дело обстоит иначе, но не лучше. Сегодня утром Ротный принёс мне и без того ясную как день весть, что из Тбилиси вестей нет. Разрешение оттуда мне уже очевидно не придёт, а здесь Ротный сделать ничего не может. Он предложил мне эти последние деньки ходить на ночь домой. Ясно, что этот шаг направлен на очистку совести, и что больше рассчитывать не на что. Экзамен будет в четверг, значит, сбегаю на Ниану я ещё сегодня и завтра. Факт остаётся фактом: надеяться на Ротного смысла нет. Что ж, он и так сделал много. Надо сделать усилие и не таить к нему претензии. Ну, разок он всё-таки и в наряд меня запихнул. Это не беда. Правда, вот завтра снова моя очередь в наряд заступать. Распорядился ли Ротный, чтобы «браток» меня от этого избавил? Наверное, да.
Но, господи, как же грустно и душевыворачивающе будут выглядеть эти мои последние посещения! Что же такое – на ночь? Это же спать, что ли? А если не спать (собственно так почти и будет) значит разговаривать шёпотом в комнате, где кроме нас ещё в комнате двое взрослых и лялька. Отец приедет 26-го, а экзамен уже 25-го. Вот так развязочка! Надвигается, как бульдозер. И не 10,5 месяцев, в которых я сдуру не сомневался, а 11, а то и 11,5 распахиваются передо мной во всей своей красе, 11 месяцев без единого просвета, без малейшей надежды, в мире безобразия и скуки, в будке ли крана, а может быть, где пониже. Да и не запихали бы меня куда-нибудь налево от Московского проспекта. Верю я тем, кто говорит, что другие части хуже. Эта плоха, но она всё-таки в центре столицы республики, недалеко от таких славных людей как Вахтанг Кикабидзе или Софико Чиаурели. Вот так то, милый Марк Антоныч! А впрочем, спасибо Вам за всё!

Сегодня, которое будет сегодня, только сегодня и никогда уже больше не будет сегодня.   

24 июня 1981 года.
После нескольких дождливых дней снова устанавливается жаркая летняя погода. За всем чувствуется солнечная оглушённость, не только отдельные движения, но и дела, комплексы дел, отношения, вообще, ход ожидания, теперь уже можно сказать – жизни, стал вязким, летним, ленивым. Если не победит это моя лень, может быть когда-нибудь в будущем вы узнаете, что же было дальше, чем закончилась история с моим отпуском. Я сижу в той же школе, где был и в субботу, и жду обеда. Марк Антонович Спиц, мой ротный командир, пока что бросил меня на докраску класса. А вечером обещает отпустить меня пораньше, пока кассы Аэрофлота не закрылись, чтобы купить Нине с Викой билеты домой.
Скоро 15 часов, развод, я уже в части, надеюсь, откровенно говоря, удрать. Договорился, что уйду в 17 часов. Да, жизнь. Жизнь, хотя и непривычно это слово.

25 июня. Хроника.
Вчера мы бесполезно посетили кассы, выяснили, что билеты можно забронировать только на позднейший срок.  Сегодня утром Нина пойдёт и купит билет где-то на 10 июля. Если бы меня отпустили, я точно бы затащил всех в Киев, а там, за минуту до вылета взял бы билет. Но. Но-но-но-но. Экзамен будет сегодня. «Браток» совсем сдурел, снова  в наряд меня воткнул. Ротный предлагает за билетом мне идти в три часа. Смысла в этом я не вижу, но раз он видит, значит смысл есть. Если не в кассу, так на пляж. Ротный носится с рапортом начальнику обо мне. От наряда он меня гневно освободил и прогоняет меня в 3 часа за билетом. Всё закручивается и напрягается, это я чувствую и внутри себя. Сейчас важно быть адекватным. Приближается сильный, но кратковременный поток событий. Надо выхватить нужное.
Вчера вечером скромно отметили мой отъезд, правда, отъезд пока откладывается, экзамен завтра. Сегодня, в принципе, снова можно отмечать, было бы только на что. А не на что. Итак, прощайте!

27 июня – 7 июля. Оренбург.
Ну, вот и всё. Я дома. 8-го буду в Тбилиси, пробуду там ещё 327 деньков и снова – домой. Всё сбылось. Спиц дал мне 7 дней, с 26 до 3-го, тётя Маруся выхлопотала мне ещё 5 дней, до 8-го.
Попрощался со всеми обыкновенно. Только «браток» попытался уколоть, но это уже точно из дурных побуждений, да и неважно это теперь, ведь винницкая Ара для меня больше не существует.
Поехал я один, Нина с Викой прилетят позже. В Борисполе взял билет на ближайший рейс без проблем, всё-таки военный!
Странно, когда ты дома, кажется, что предстоящий год – не беда, переживётся. Так же было и в ноябре 1980-го. Я считал, что 1,5 года – детали – сосредоточимся, переживём, и всё будет хокей. Дай Бог, чтоб так и было.