Убогий и клоачный

Александр Круглов (Абелев)

«УБОГИЙ И КЛОАЧНЫЙ»

На днях из одного (как бы) вуза, какой-то там «высшей школы», выгнали преподавателя филологии, о котором я знаю почти только то одно, что он назвал русский язык «убогим и клоачным».

Я полагаю, что его выгнали за профнепригодность.

Именно так. Вся психически здоровая публика, услышав оценочные ругательные слова «убогий» и «клоачный» в адрес своего языка, ощутила это, естественно, как плевок в лицо, а в таком положении трудно быть объективным и обратить внимание на главное здесь: филолог, который так считает, элементарно не соответствует занимаемой должности – он никакой не филолог. В принципе.

Это довольно очевидно, но время нынче такое, что приходится осмысливать и очевидности.

Начну с самого общего. – Помыслить – это значит сначала ощутить нечто и затем это ощущаемое сформулировать, то есть передать в словах. То есть мы думаем в значительнейшей мере на языке, во всяком случае без словесной составляющей мысли не существует. Слова, язык – не только завершение мысли, но и тот необходимый и единственный инструмент, при помощи коего из ощущения рождается на свет мысль. Естественно, что достойную так называться мысль можно произвести только таким инструментом, который ощущаешь полностью своим – родным языком. Отсюда, если человек не ощущает родным и тем более не ценит свой язык – он собственно и не может по-настоящему мыслить, а может в лучшем случае воспроизводить какие-то существующие клише.

Например (и вот уже все, что я еще знаю о нашем псевдо-филологе), такой человек может изречь, что «чеченские террористы были борцами за свободу народа». Это пошлое и глупое клише пользуется такой невероятной популярностью у известной части нашего общества, что и наш «филолог» не останется без признания как мыслитель. В чем именно состоит глупость этого высказывания (как сочетается понятие «свободы народа» с палочным исламизмом и т.д.), – все это здесь не место разбирать, но и без того видно, что это – не мысль, которую развитый человек действительно может подумать, посмотрев на деяния террористов, а какая-то кодовая фраза, предъявив которую, человек обозначает свою причастность к упомянутой известной части общества.

Вот тот максимальный интеллектуальный уровень, до которого может подняться человек, не умеющий ценить свой язык. Запоминать клише, различать среди них модные и устаревшие, элитарные и «совковые», компоновать из них статьи и защищать диссертации такой человек конечно может, а вот мыслить – нет.

Далее. Думающий человек глубоко чувствует, а значит ценит и любит язык, на котором думает, независимо от объективных сравнительных достоинств родного ему языка (а достоинства эти, действительно, бывают разные). В конце концов, великолепное произведение можно сделать и не самым подходящим инструментом, скажем, вырезать гениальную скульптуру из дерева можно и сапожным ножом, был бы этот нож в хороших руках – и в этом отношении, плохих инструментов-языков для думающего человека принципиально не существует; был бы только этот инструмент для него своим, родным и ценимым. Например, самый популярный в мире, в настоящее время, язык – английский – настолько недостаточен по части словарного запаса, возможностей словообразования, построения сложных предложений и пр., что, в частности, огромная часть немецкой философской литературы последних двух столетий на него попросту не может быть переведена (!). (Относительно недавно сообщили, как о чуде, о переводе на английский старинной уже «Науки логики» Гегеля, но вряд ли кто-нибудь будет всерьез изучать этот труд на английском.) Меж тем на литературный русский язык максимально хорошо, насколько это вообще возможно, переводится все написанное на любом языке. А при переводах в частности с английского на тот же русский приходится напропалую пользоваться разными русскими, более точными словами для одних и тех же английских слов, то есть обогащать текст оригинала, – вроде как перекладывать гитару на орган. Например, слово ”little” (маленький): ”little one” (буквально маленький некто) переводится нежным «малыш», “little man” (буквально маленький мужчина) переводится как теплое «паренек», а название романа Диккенса “Little Dorrit” (Маленькая Доррит) в своем самом известном русском переводе звучит и вовсе как «Крошка Доррит». Об оттенках значений английских слов можно только догадываться из контекста, если таковой имеется. И в обратную сторону – страшно представить, какому выхолащиванию подвергаются русские литературные тексты в переводе на английский…

Таким образом, если бы к языкам вообще было справедливым применять оценочные характеристики, то оскорбительное «убогий» безусловно относилось бы скорее к английскому (тому языку, который, наверное, и признает за идеал наш «филолог»), и уж никак, сравнительно с ним, а может и с большинством мировых языков, не русскому языку. Вот уж самое бесспорное, что можно сказать о русском языке – «все что угодно, только не убогий»! Ах и дурак же, прости Господи, наш «филолог»!.. Не буду цитировать здесь Тургенева (и многих других, русских и не русских авторов), скажу только, что оценка классиком «великого и могучего» просто объективна.

Возразят глубокомысленно, что английский язык – «аналитический», а русский – «синтетический». Что ж, самым «аналитическим» в мире великим языком был древнекитайский. Не было в нем родов, падежей, времен и т.п., слова соответственно не имели никаких приставок, суффиксов и окончаний (потому и легче их было записывать картинками-иероглифами, чем буквами). «Два женщина завтра идти рынок», как-то так. Английский язык, безусловно к счастью для него, значительно уступает древнекитайскому в «аналитичности». Я только хочу сказать, что определение «аналитический» отнюдь не означает какого-то высшего рода в сравнении с «синтетическим», как и наоборот. Характерно, что та философская литература, которая в принципе не может быть переведена с «синтетического» немецкого на «аналитический» английский язык, в основном носит именование, как раз, «аналитическая»…

Весьма показательно, как люди того же гордого собой круга, к которым относится наш «филолог», относятся к истреблению на Украине русского языка. Этноцид, стопроцентный фашизм этого украинского предприятия принято в данном российском сообществе блистательно игнорировать, но удивительно, что даже, так сказать, филологического абсурда замены развитого литературного языка, невероятно обогатившегося в XVIII–XIX вв., на один из его же собственных архаичных просторечных вариантов – никто из них и не замечает! Почему? Да просто потому, что если мыслить на том уровне, на котором они мыслят, не нужно любить ни русский, ни украинский, ни более развитый, ни менее. На каком славянском языке излагать модные клише, действительно все равно. Их лучше всего излагать на модном английском.

Ну и наконец в отношении «клоачного». Вот тут отчасти можно согласиться с нашим «филологом». Тут можно и ругнуться вместе с ним. В «клоаку», то есть подобие помойной канавы, в которой плавают самые разнородные, неподходящие друг другу вещества, превращают языки ненужные – излишние при наличии точных собственных слов в языке –  заимствования. Так, если вхождение в русский язык слова «электричество» оправдано и потому языка не портит, а по необходимости обогащает его, то уж какой-нибудь «кейс» вместо «случай» не только уродует это англоязычное слово, но и уродует и обедняет язык русский. Кстати можно заметить, что вообще все эти идиотские заимствования – из английского (который, в данном случае, тоже страдающая сторона)…

(Написано несколько лет тому назад)