15. Павел Суровой Смех над бездной

  В челюстях Московии (Посольство к Грозному царю)

 Зима 1558 года выдалась такой лютой, что птицы замерзали на лету, падая на обледенелую землю каменными изваяниями. Путь от Хортицы до Москвы лежал через бесконечные снежные пустыни, где ветер выл, как раненый зверь. Посольский обоз Байды продвигался медленно. Впереди, на сером в яблоках жеребце, ехал сам Дмитрий — закутанный в тяжелую волчью шубу, с лицом, обветренным до цвета старой меди. За ним тянулись сани с дарами: восточным оружием, захваченным в Очакове, турецкими седлами, шитыми жемчугом, и мехами.

 Когда в морозном мареве наконец выросли зубчатые стены московского Кремля, Байда невольно осадил коня. Москва тех лет не знала европейского изящества Варшавы. Она была грузной, приземистой, пахнущей жирным дымом из печей и вековым смирением. Над городом висел густой звон сотен колоколов — тяжелый, медный, давящий на плечи.

 Встречали послов угрюмо. Стрельцы в красных кафтанах с бердышами стояли вдоль дорог живым забором, не сводя глаз с «черкасских» гостей. В этих взглядах не было гостеприимства — только подозрение и холодный интерес к тем, кто посмел жить волей.

 Прием был назначен в Грановитой палате. Внутри было душно от сотен восковых свечей, чей сладковатый аромат смешивался с резким запахом овчины и дорогого ладана. Байда шел по коврам, и его шаг, привыкший к палубе чайки и степному ковылю, казался здесь пугающе громким. Бояре в высоких горлатных шапках сидели вдоль стен, словно идолы. Они молчали, пряча руки в широкие рукава, и в этой тишине чувствовалось присутствие невидимой плахи.

 Иван IV, еще не старик, но уже отмеченный печатью того темного безумия, которое позже назовут «Грозным», сидел на высоком троне. Его лицо было бледным, с острым, как у хищной птицы, носом и глазами, которые, казалось, видели человека насквозь, выискивая в нем ростки измены. Царь не шевелился, пока Байда подходил к подножию трона. Рядом с ним, словно тень, замер Алексей Адашев — тогда еще фаворит, еще не знавший, что его ждет опала и смерть.

 — Бьем челом тебе, Великий Государь, от всей Сечи и от меня, князя Дмитрия, — произнес Байда, отвешивая поклон, но не опуская глаз. Он знал: Москва не прощает слабости, но и гордость здесь считают дерзостью.
Иван медленно подался вперед. Парчовые ризы зашуршали, как чешуя змеи. — Слыхал я о твоих делах, Вишневецкий, — голос царя был низким, скрежещущим, словно железо по камню. — Слыхал, как ты турок в Днепре топишь. Нравятся мне такие воины. Но скажи мне, князь, почему ты к нам пришел? Король польский тебе не мил или золота московского захотелось?

— Король Сигизмунд — тростник, государь, — твердо ответил Байда. — Его ветер колышет, куда паны захотят. А мне нужна Скала. Я строю замок на Хортице не для того, чтобы там пиры пировать, а чтобы стать костью в горле султана. Дай мне пушки, дай мне рать, и мы вместе выжжем крымское гнездо.

 Иван Грозный усмехнулся, и эта усмешка была страшнее гнева. — Щит мне на юге надобен, это верно. Дам я тебе город Белёв в кормление, дам казну и воеводство. Но помни, Дмитрий: Москва — это не Сечь. Здесь воля — это мое слово. Будешь служить мне верно — вознесу. Захочешь своей волей жить — на столб посажу.
Байда почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он видел, как за спиной царя Малюта Скуратов — тогда еще лишь один из многих — хищно прищурился, глядя на казацкого Гетмана. В Московии тех лет воздух был пропитан доносами. За каждым углом чудились опричные псы с собачьими головами у седел.

 Следствие этого контакта было двояким. Байда получил ресурсы. В течение следующих трех лет он, опираясь на московскую поддержку, водил рати на Кавказ, строил крепости на Тереке и Кабарде, закладывая первый камень в союз, который позже изменит карту мира. Казаки и московские стрельцы впервые встали плечом к плечу под стенами татарских крепостей. Но цена была велика.

 Байда видел, как Иван IV превращается в зверя. Он видел пытки на площадях, видел, как царь в припадках ярости собственноручно калечит слуг. Анна, жившая с ним в московском тереме, таяла на глазах. — Здесь нет Бога, Дмитрий, — шептала она ему ночами, когда за стенами слышались крики ведомых на допрос. — Здесь есть только Страх. Уйдем, пока он не выпил наши души.

 Байда понял: он стал заложником. Царь не отпускал его на Сечь, желая сделать своим личным «псом» для усмирения бояр. Разрыв стал неизбежен. В 1561 году, когда тучи опричнины окончательно сгустились над Москвой, Вишневецкий совершил то, чего Иван не прощал никогда — он тайно бежал.

 Это посольство дало казачеству силу и понимание московской мощи, но оно же посеяло зерно вечного недоверия между вольным Днепром и деспотичным Кремлем. Байда вернулся на Хортицу, зная теперь вкус московского хлеба — он был сытным, но пах кровью и железом