6 Сердце Буяна

  Лихослав выбрался на середину острова, чувствуя себя так, будто его пропустили через жернова, а потом забыли высушить. Но самое странное было не в душе, а на плечах.

  После встречи на мосту его привычный кафтан бесследно исчез. Теперь на Лихославе красовался огромный, расшитый золотом и петухами сарафан, надетый задом наперёд, а сверху — тесная меховая душегрейка, которая так сдавливала грудь, что каждый вздох звучал как предсмертный хрип гармони.

 — Ну, типа-того, высокая мода Буяна, — пропыхтел Лихослав, пытаясь расправить подол, который путался в ногах. — Ряха, это твои шуточки?

  Ряха, на котором теперь красовалась крошечная судейская мантия, только чихнул:
 — Это не я! Это остров так на твой выбор отреагировал. Ты же теперь не "герой" и не "трус", ты — нечто среднее. Вот и прикид соответствующий. Живи теперь с этим "Модным приговором".

  Посреди поляны, в самом центре острова, лежал Камень-Алатырь. Он был покрыт рунами, которые выглядели так, будто их выцарапал кот, пытающийся открыть банку с тушенкой. А на самой вершине валуна ютилось Гнездо. Свито оно было из всего на свете: тут и обрывки рыбацких сетей, и чья-то борода, и даже чей-то потерянный список покупок.

  В центре гнезда лежало Оно. Большое, идеально гладкое, пульсирующее мягким светом Яйцо - "Сердце Буяна".

  Лихослав подошел ближе, запутавшись в подоле сарафана и едва не пропахав носом руны.
— Вот оно, значит, какое — прошептал он. — Центр управления полетами. Ну, типа-того.

  Перед ним стояла великая дилемма: Разбить. Остров исчезнет, амнезия закончится, и Лихослав, возможно, очнется в своем погребе. Но тогда исчезнет и Ряха, и Кот, и этот безумный, но честный фиолетовый мир.
  Уйти. Оставить всё как есть. Но тогда ошибки прошлого так и останутся неисправленными, а Буян продолжит быть "климатическим дурдомом".
  Изменить. Добавить что-то свое.

  Лихослав посмотрел на свои руки. Память о предательстве жгла внутри, но теперь она была не врагом, а учителем. Он вспомнил старуху, колодец и ту самую дыру на кафтане (точнее, теперь уже на сарафане), где раньше была пуговица.

— Знаешь, Ряха, — сказал Лихослав, расстегивая тесную душегрейку. — Идеальный мир — это скучно. Но мир, где всё шиворот-навыворот — это тоже перебор. Нужно добавить в этот коктейль немного ответственности.

  Лихослав достал из кармана сарафана последний предмет старухи — кривое зеркальце. Он не стал его разбивать. Он аккуратно положил его в гнездо, зеркальной стороной к Яйцу. А рядом, помедлив, положил тот самый ржавый кривой гвоздь, который всё-таки подобрал на обратном пути (логика Буяна, помните?).

 — Пусть остров видит себя в зеркале, — усмехнулся Лихослав. — А гвоздь? - гвоздь нужен, чтобы вся эта конструкция хоть на чем-то держалась. Ну, типа-того фундамент.

  В тот же миг Алатырь вздрогнул. Яйцо впитало в себя отражение зеркала и жесткость гвоздя. По острову прокатился вздох. Фиолетовый туман начал оседать, становясь приятным предрассветным туманом. Сарафан на Лихославе превратился в нормальную одежду, хотя одна штанина всё равно осталась чуть короче другой — для памяти о несовершенстве.

  Остров не исчез, но он перестал быть ловушкой. Теперь каждый, кто попадал на Буян, видел в зеркале гнезда свою истинную суть сразу, не дожидаясь колодца. А гвоздь сделал остров "настоящим" — здесь теперь можно было построить дом, который не улетит к вечеру в другое измерение.

  Лихослав сел на камень. Память больше не мучила его. Она просто была рядом, как старый шрам на коленке.
— Ну что, — сказал он Ряхе, который теперь выглядел как вполне приличный домашний дух. — Пойдем, поищем, где тут выдают нормальные обеды, проголодался?

— Пойдем, — согласился Ряха. — Но сарафан тебе, честно говоря, был к лицу. Очень подчеркивал твою двойственность.

 Лихослав только махнул рукой и зашагал к горизонту, где наконец-то всходило нормальное, не фиолетовое солнце.