Мама. Ее последний год. Ч. 4. Из дневника. 1995г

28 июля 1995.

    В разные годы мама рассказывала мне о том, как я появилась на свет. Перед тем, как забеременеть мною, ей пришлось сделать аборт. У нее уже было двое детей: Рая - 15  лет и Вова - 5 лет. Причем Вова был слабый, часто болел. Жилищные условия тоже были плохие - коммунальная квартира на 3 хозяина. Мама сказала о беременности свекрови, моей бабушке Симе. И она уговорила ее оставить ребенка.
  - А вдруг девочка родится? Какая она тебе помощница будет в старости,- так сказала бабушка.
    Ее слова оказались пророческими. Так моя верующая бабушка Серафима спасла мне жизнь.

*      *      *

    Сейчас хочу записать о маме то, что я вижу. Может быть, грешно иметь такие мысли, а тем более их записывать, но это правда. Смотрю каждый день на маму и уже сейчас могу представить ее в гробу - так она изменилась к худшему. Особенно это заметно, когда она лежит на спине с закрытыми глазами, как будто она уже неживая. Очень похудевшее лицо желтого цвета, заострившийся нос. Господи, прости! Вообще на нее страшно смотреть - как болезнь испортила ее внешность! Бесцветные глаза, выражение страдания, муки, недовольства на лице. Рак действительно ее съедает беспощадно. Уже и худеть вроде бы некуда, а она все худеет. Похудело все тело и особенно руки, пальцы: вид и цвет у них как у покойника. Она часто говорит, глядя на себя в зеркало:"Какая же я стала страшная."
    Это уже не жизнь, а ожидание неминуемого конца. Теперь она затемпературила: температура 39. Вызвали участкового терапевта. Ей и сказать нечего, и назначить нечего. Это как бы воспалительный процесс, а на самом деле - последняя стадия рака. Еще будет распад опухоли (гнойные выделения и сильные боли) - так мне сказала врач, когда мы вышли в коридор. Мама этого не слышала.

    Как она тянет свой каждый тяжелый день - уму непостижимо. И то, что она встает в туалет и выходит иногда на кухню поесть, воспринимается мной, как чудо. Бедная моя мама... Всё знает, всё понимает, неумолимо движется к смерти.

   -Только бы мне лето пережить, вам с деньгами немного помочь,- часто повторяет она.

31 июля 1995.

    Вчера ходила к Нине. Понимаю, как она ждет меня, как нуждается в моем общении и помощи, но она часов не наблюдает и задерживает меня до полуночи. Я иду одна ночью пешком, так как после 12 часов ночи ни троллейбусы, ни автобусы не ходят.

    Мама не понимает, как подруга может так меня удерживать допоздна? Я тоже не понимаю, но не могу резко встать и уйти тогда, когда МНЕ это нужно. Вот что значит воспитание и уважение к старшему человеку. Нина меня уговаривает посидеть еще, что-нибудь печет, угощает, еще чай, еще сигарета, еще книги, еще откровенности.
   Страшно мне бежать ночью по району одной примерно полчаса. Вся трясусь и только на Бога надеюсь. Все обошлось и на этот раз.

   Это мой последний день отпуска.

1 августа 1995.

   Утром, уставшая, иду на работу. А был ли отпуск?

Еще я подумала: я забыла, что такое грусть. Третий год живу в нескончаемом стрессе и не чувствую грусти. Грусть - такое светлое, тихое и приятное чувство. Грустить можно тогда, когда живешь хорошо во всех смыслах. Грусть - это как бы  маленькое белое облачко на ярком синем небе в жаркий солнечный день. Налетело и улетело, погоды не испортив.

25 августа 1995.

    Саша ходил с отцом в байдарочный поход на реку Бузулук в Волгоградской области, на 15 дней. Компания у них была очень большая - Герман прощается с друзьями перед отъездом в США. Валентин тоже ходил с двумя сыновьями, а его жена никогда в походы не ходит.

    Я проводила Сашеньку, бросилась к окну в кухне, чтобы помахать ему. Помахали друг другу. Он пошел рядом со своим отцом. Как они похожи! Роста одного, головы одинаковые, даже фигурами похоже. Только Герман пополнее, мужественнее.
  - Как они похожи! Какой мой сын уже взрослый, - подумала я, но не сказала.
Вдруг мама сказала:"Какого ты парня хорошего вырастила."
И заплакала.
Я быстро вышла из кухни.

31 августа 1995.

    Наш с мамой поход в поликлинику в начале июня оказался для нее последним выходом из дома. Больше на улицу она выйти не могла - сил не было. Сил у нее хватало лишь на то, чтобы выйти на балкон вечером, когда спадала жара. У нас хороший вид с балкона: третий этаж, нет рядом стоящих домов, а есть деревья - липы, тополя, березы, каштаны. Папа называет это место лесо-парковой зоной.

   Мама сидела там одна, смотрела на деревья, дышала...

МАМА. МАМОЧКА МОЯ! РОДНАЯ МОЯ...

21 сентября 1995.

   В круговерти дел, забот и волнений пролетел еще один месяц. Одно событие я запомнила и буду помнить. 14 сентября у нас с Германом была последняя встреча перед его отъездом за границу. Встреча - прощание.
   Мне в тот день надо было поработать в библиографическом отделе Никитинской библиотеки. Поскольку день мой не нормирован, никто за мной не следит, значит, я могу прийти туда, во сколько хочу и задержаться соответственно. Помню, что день был солнечный и теплый. Я была одета в голубую рубашку с коротким рукавом и голубую юбку из плащовки. Несмотря на то, что юбка с меня почти соскакивала, выглядела я хорошо (имею ввиду лицо).
   Мы сходили к нотариусу на проспекте Революции. Потом посидели там в коридоре, поговорили.  Он вернул мне МОИ ПИСЬМА и две книги, подаренные мной еще тогда, в 1978 году, с нежными надписями. О письмах я сказала, что сама хотела их у него попросить. И все-таки жаль, что он их хранил 16 лет, а в Америку взять не захотел. Интересно, где он их хранил: в Мурманске или в Воронеже, у родителей? Теперь у него другая жена и другая жизнь. Сколько противоречивых чувств вызвал у меня сам факт возврата моих писем - описывать не буду.

   Потом мы посидели с ним у фонтана, перед Помяловским спуском. Говорили много, обо всем, перебивая друг друга, перескакивая с темы на тему. Говорили спокойно (как кто?), как старые друзья, наверное, стараясь не обидеть друг друга. Не знаю, как ЕМУ было беседовать со мной, но МНЕ с ним было хорошо и интересно. Я, конечно же, забыла, каким интересным он может быть. Сколько времени мы там просидели - не помню, но вдруг спохватились, потому что обоим надо было по делам в другие места. Мы прошли весь проспект. Было очень тепло. Дошли до площади Ленина, постояли около Оперного театра. Потом он проводил меня до Никитинской библиотеки, тут мы опять остановились. Слезы уже подкатывали у меня к глазам, я боялась расплакаться. Пожала левой рукой его правую руку, еле сдерживая себя, чтобы не броситься ему на шею. Сдержалась. У него были очень грустные глаза.
Вот и все.

   Неужели мы, правда, расстаемся навсегда и никогда больше не увидимся? Так когда же замкнулся его круг любви: тогда, когда мы развелись в 1983-м году или он замыкается сейчас, когда Герман уезжает в Америку?


3 октября 1995.

   Осень фантастически щедра на краски. Не так много найдется слов для адекватного выражения ее живописной красоты и тех чувств, которые вызывает созерцание ее. Умиротворение, благодать, спокойное счастье. За год забываешь ее ослепительное богатство, эти пышные разноцветные лиственные ковры, которые даже в дождь хороши. Но приходит осень, и я всегда повторяю вслед за Паустовским:"Больше всех времен года я люблю и жалею осень..." Она призывает не бежать, а остановиться и насладиться прекрасными мгновениями в настоящем. Чистая радость природы! Как это много и хорошо! Бальзам на мою израненную душу.

   Мамин день рождения мы отмечали своей семьей. Накануне я предложила искупать ее, но она отказалась из-за плохого самочувствия. Ну хоть голову помыли. Маме исполнилось 76 лет. Она с трудом недолго посидела с нами за столом. Выглядела очень плохо.

10 октября 1995.
 
    Маме плохо. Она сейчас - живой труп, хотя еще ходит потихоньку. На нее страшно смотреть - так болезнь обезобразила ее. А какая была симпатичная, миловидная женщина, с красивой улыбкой, с хорошей фигурой.

   Я вижу - мама угасает, тает. Всё идет к концу. От смерти спасения нет.

16 октября 1995.

   Вчера, в воскресенье, мы с сыном съездили на дачу, закрыли сезон. Саша выкопал глубокую яму, и мы оставили там 3 ведра картошки для посадки в следующем году. А будет ли вообще дача в следующем году? Неизвестно.
   15 апреля мы открыли дачный сезон, и 15 октября - закрыли. Полгода адских трудов. Но почему же грустно, как будто часть души осталась там.

   Сегодня у меня сильно заболело горло. Я пошла к терапевту - дали больничный. Большое спасибо!

   Сегодня маме стало очень плохо. Ей стало трудно вставать с постели и доходить до туалета. Мы с папой ее поднимали и все-таки доводили до туалета и обратно. Она кричала от боли. Я сделала ей гигиеническую процедуру (запах ужасный, тошнотворный). Боли у нее нестерпимые.

20 октября 1995.

    С 19-го октября еще более резкое ухудшение маминого самочувствия. Вызвали врача. Она сказала, чтобы я пришла сегодня к ней, она выпишет рецепт на сильные обезболивающие, его должна подписать зав.отделением. Только мне врач сказала:"Вашей маме осталось жить 3-4 дня."
   Я побежала в поликлинику в каком-то смешанном состоянии волнения, тревоги, страха, торопливости, боясь куда-то опоздать. Рецепт выписали, лекарство я купила. Вечером приехала неотложка из нашей поликлиники, сделали маме укол. Она уснула.
   Со вчерашнего дня мама ничего не ела и не пила.

21  октября 1995.

    Маме очень плохо. Она как бы в забытьи, дышит открытым ртом, громко. Когда мы делаем ей гигиенические манипуляции, она стонет и вскрикивает. Потом опять впадает в забытье. Ночью страшно проходить мимо родительской спальни. Теперь уже ясно - мама скоро умрет. Остались считанные дни, может быть, даже часы...

*      *       *      *        *       *      *      *      *      *      *    


       22 ОКТЯБРЯ 1995 ГОДА, ВОСКРЕСЕНЬЕ,
       В 10 ЧАСОВ УТРА
       МАМА УМЕРЛА.

*      *       *       *       *        *        *        *       *        *