Шмяк и Забытое Обещание

Книга четвёртая

Глава 1. Оторванная лапка

У Милы был заяц. Плюшевый, с длинными ушами и очень доброй мордочкой.

Звали его Пушик.

Мила любила Пушика больше всех игрушек на свете. Даже больше, чем новую куклу в розовом платье, которую подарили на день рождения. Кукла умела закрывать глаза. А Пушик умел молчать. И слушать. И никогда не обижался.

В то утро Мила играла с Пушиком на ковре. Она кормила его игрушечной кашей, укладывала спать в кукольную кроватку и пела ему тихую песенку.

Потом Мила взяла зайца за лапку, чтобы посадить его рядом с собой, и вдруг — «тррр!»

Тихо. Не страшно. Но Мила сразу поняла: что-то случилось.

Лапка осталась у неё в руке. А заяц упал на пол — мягко, как падает тряпка, когда её роняют.

Мила подняла Пушика. Шов разошёлся. Нитки совсем перетёрлись — старые, лопнули все разом.

Она не сразу заплакала. Сначала посмотрела на лапку. Потом на зайца. Потом опять на лапку.

— А-а-а! — закричала она. — Пушик сломался!

На крик прибежал Митя. У него в руках был кубик из конструктора — красный, с колёсиком.

— Что случилось?

— Лапка! — Мила показала. — Он теперь не может ходить. Он теперь не может никуда ходить! Даже в кроватку!

Митя взял зайца, осмотрел.

— Не страшно, — сказал он. — Лапку же можно пришить. Мама показывала, как обращаться с иголкой. Я после обеда пришью. Обещаю.

— Правда? — Мила вытерла слёзы.

— Честное слово, — сказал Митя.

Мила поверила. Она положила Пушика на стул, погладила по голове и сказала:

— Потерпи, Пушик. Митя починит. Он обещал.
После обеда пришёл Шмяк.

Он вылез из кармана Митиной куртки — сначала высунул одну синюю перчатку, потом скатился на пол и покатился, как колобок, только мягкий и шуршащий.

— Шмяк-шмяк! — позвал он. — Дзынь!

— Хочешь крепость строить? — спросил Митя.

— Шмяк! — радостно ответил Шмяк.

Они начали строить. Конструктор был большой: кубики, колёсики, длинные пластины — синие, жёлтые, одна зелёная, с зазубринами. Митя увлёкся. Он забыл про всё на свете. Про зайца. Про Милу. Про обещание.

Шмяк подавал ему детали, подпрыгивал, командовал: «Дзынь! Шмяк!»

Башня росла. Стены крепости становились выше. Митя уже прилаживал подъёмный мост из линейки.

А Мила ждала.

Она сидела на стуле рядом с Пушиком — не играла, не смотрела мультики. Просто ждала. И смотрела, как Митя играет.

Сначала ей было обидно. Потом — грустно. Потом обидно снова.

— Митя, — сказала она тихо.

— Мм? — не оборачиваясь, ответил Митя.

— Ты обещал пришить лапку.

— Сейчас, — сказал Митя. — Ещё пять минут.

Он поставил ещё одну башню.

Мила подождала. Потом ещё.

— Митя, уже много минут.

— Отстань, — сказал Митя. — Я занят.

Мила надула губы. Она взяла Пушика, прижала к себе — крепко, как прижимают, когда боятся потерять. И сказала громко:

— Ты не держишь слово! Ты обещал!

— Подумаешь, заяц! — огрызнулся Митя. — Не сломается, подождёт до завтра.

— Неправда! — Мила почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Ты плохой!
— А ты приставала! — сказал Митя и отвернулся.

Он не хотел так говорить. Но сказал. Потому что стыдно было признать, что он забыл. А злиться легче, чем извиняться.

Мила убежала в детскую, легла на кровать и уткнулась носом в Пушика.

— Не плачь, Пушик, — прошептала она зайцу. — Я сама когда-нибудь научусь пришивать лапки. И никто не будет забывать про нас.

За дверью кто-то тихо прошуршал.

Мила не ответила.

Дверь приоткрылась. В щель вкатился Шмяк — медленно, осторожно, как будто боялся, что его прогонят.

— Шмяк? — удивилась Мила.

Шмяк подкатился к кровати. С трудом залез на подушку — он маленький, а подушка высокая. Молча прижался к Милиной щеке своей мягкой синей перчаткой.

И вытянул из себя нитку.

Короткую. Голубую. Такую голубую, как небо в ясный день, когда смотришь на него лёжа на спине.

Он завязал эту нитку бантиком на оторванной заячьей лапке. Лапка лежала рядом с Пушиком.

— Дзынь, — сказал Шмяк.

Это значило: «Я с тобой. И Пушик будет цел. Не плачь».

Мила улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, Шмяк.

Шмяк кивнул — он умел кивать всем телом. И тихо укатился обратно. Проверять, что там делает Митя.

А Митя остался сидеть среди кубиков. Ему уже не хотелось играть.

Он смотрел на башню и понимал: она не радует. Потому что внутри, под рёбрами, сидел маленький колючий комок. Стыд.

Он не хотел мириться. Но и сидеть так — тоже не хотел.

Шмяк подкатился, посмотрел на него. Потом прикрыл глаз-пуговицу — и замер.

— Что ты там слышишь? — буркнул Митя.

Шмяк открыл пуговицу и прошелестел:
— Пш-ш-ш… в Закутке кто-то плачет. Камешки звенят. Треснувшие.

— Какие камешки? — не понял Митя.

— Дзынь… — качнулся Шмяк. — Это из-за тебя.

— Из-за меня? — удивился Митя. — Я ничего не ломал.

— Шмяк-шмяк, — сказал Шмяк и покатился к стене. — Пойдём. Увидишь.

Митя вздохнул. Ему не хотелось никуда идти. Но Шмяк смотрел на него так серьёзно, что Митя встал.

— Ладно. Но быстро.

Он заглянул в комнату к Миле. Она лежала, отвернувшись к стене. Плечи вздрагивали.

— Мила, я скоро вернусь, — сказал Митя.

Мила не ответила.

Митя постоял. Потоптался. Сказал тихо, почти в пол:

— Я потом… хорошо?..

И, не дождавшись ответа, пошёл к Шмяку.

Шмяк вытянул светлую нитку. Она не лежала на полу, а висела в воздухе — чуть заметная, серебристая, как паутинка осенью. Нитка повела их под подоконник.

Там, в щели между батареей и полом, светилась маленькая дверца. Раньше Мите казалось, что там просто пыль. Но сейчас он увидел: дверца. С ручкой. С петельками.

— Новая? — спросил Митя.

— Дзынь, — подтвердил Шмяк. И толкнул дверцу перчаткой.

Дверца открылась. Оттуда потянуло холодом — не зимним, а каким-то другим. И тишиной. И ещё — будто кто-то плакал. Не от злости, не от обиды. От большой-большой грусти. Так плачут, когда тебя забыли.

— Идём, — сказал Митя. И шагнул в темноту.

Шмяк прыгнул ему на плечо. Дверца закрылась.



Глава 2. Хранитель обещаний

За дверцей было не темно, а как-то серо. Будто в Закутке наступили сумерки, хотя на самом деле был только вечер.
Митя огляделся. Всё было на месте: старый ковёр на полу, плинтусы, горка забытых пуговиц. Но краски как будто выцвели.

— Странно, — сказал Митя.

— Дзынь, — тихо ответил Шмяк.

Они пошли вперёд. Серебряная нитка Шмяка светила тускло, будто тоже грустила.

И вдруг Митя услышал звук.

Тонкий. «Тинь-тинь-тинь» — кто-то перебирал стеклянные камешки, очень осторожно, будто боялся разбудить того, кто внутри.

А потом голос. Кто-то тихо приговаривал:

— Клик-клик... клик-клик...

Митя свернул за угол.

Там, на старой коробке из-под пуговиц, сидел маленький пушистый комочек. Он был похож на облачко, которое случайно залетело в Закуток и решило пожить здесь. Цвета топлёного молока. Мягкий. Чуть прозрачный по краям.

На спине у него висел мешочек, завязанный тесёмочкой.

Существо перебирало лапками камешки. При каждом прикосновении к целому камешку оно чуть распушалось, становилось больше, и изнутри загорался тёплый молочный свет. А глубоко под пушком, в самой середине, тихо светилась маленькая жемчужина — сердечко.

Но один камешек лежал отдельно.

Серый. С трещинкой. И будто дышал — тяжело, с болью.

Когда взгляд существа падал на этот камешек, оно сжималось. Становилось меньше. Бледнело почти до прозрачности. И жемчужина внутри него тускнела, словно засыпала.

К этому камешку оно не прикасалось. Только вздыхало:

— Клук... — и съёживалось ещё сильнее.

Митя смотрел. У него что-то сжалось в груди.

— Здравствуй, — сказал он тихо.

Существо вздрогнуло. Подняло голову. У него были большие-большие глаза — влажные, как будто оно только что плакало. Но слёз не было. Только блеск.

— Ты кто? — спросил Митя.

— Я Обещайка, — тихо сказало существо. — Я храню обещания.

— Какие обещания?

Обещайка не ответил. Он только показал на камешки.

Митя заглянул в мешочек. Там лежали камешки — жёлтые, тёплые, как маленькие солнца. Другие — бледные, как лужи после дождя. А один — отдельно. Серый. Треснутый.

И Митя вдруг понял. Ещё до того, как Обещайка сказал хоть слово.

— Это... моё обещание? — спросил он шёпотом.

Обещайка кивнул. Один раз. И стал чуть меньше.

Митя протянул руку к камешку. Не взял — просто прикоснулся пальцем.

Камешек чуть потеплел. Самую малость.

— Он тебя узнал, — прошептал Обещайка. — Он ещё помнит, каким был. Жёлтым. Гладким. Весёлым.

— А что с ним стало?

Обещайка посмотрел на Митю. В его глазах отражался треснутый камешек.

— Ты забыл. Не по злобе. Просто увлёкся. Но камешку всё равно больно.

Митя хотел сказать: «Я не забыл, я просто не сделал». Но вспомнил Милу. Как она ждала. Как прижимала Пушика. И понял: какая разница. Больно — одинаково.

Шмяк подкатился ближе. Тронул Митю перчаткой.

— Дзынь... — очень тихо. Почти «не плачь».

— Я не плачу, — сказал Митя. — Я просто... теперь понял.

Он взял камешек в ладонь. Тот был холодный. Но на донышке, в самой глубине трещинки, ещё теплилась крошечная жёлтая точка.

— Она ещё живая, — сказал Митя.

— Живая, — согласился Обещайка. — Пока ты помнишь. И пока ты готов вернуться.

Митя сжал камешек в кулаке.

— Я вернусь. Сегодня.

Камешек чуть-чуть, на самую капельку, посветлел.

Обещайка впервые за весь разговор улыбнулся.

— Тогда он тебя дождётся.

В это время из-за батареи высунулась полосатая мордочка.

— Бр-бр-бр, — сказал Бормотун. — Чего шумите? А это кто? Раньше я его не видел.

— Это Обещайка, — сказал Митя.

— А, — сказал Бормотун. Помолчал. Почесал за ухом. — Я тоже один раз обещал... пуговице-путешественнице фантик принести. Блестящий. И забыл. У меня, наверное, тоже камешек треснул.

Он посмотрел на свои лапы.

— Ладно, завтра принесу. Честное слово.

Обещайка посмотрел на Бормотуна. Тихо сказал:

— Сегодня — лучше, чем завтра.

Бормотун вздохнул. Помялся. И скрылся за батареей.

— Я сейчас, — сказал Митя Обещайке. — Я быстро. Я пришью лапку.

— Дзынь! — сказал Шмяк и показал перчаткой на дверцу.

Они попрощались. Митя пообещал вернуться. Пришьёт лапку зайцу, помирится с Милой — и вернётся.

А серый треснутый камешек лежал на коробке и ждал.



Глава 3. Иголка и нитка

Дверца за ними закрылась. Митя снова оказался в комнате. Шмяк сидел у него на плече.

— Надо скорее, — сказал Митя. — Пока Мила не уснула.

Он заглянул в детскую. Мила по-прежнему лежала, отвернувшись к стене. Она гладила Пушика по оторванной лапке — там, где висел голубой бантик от Шмяка.

— Мила, — тихо позвал Митя.

Мила не ответила.

— Я пришёл... починить.

Мила медленно повернулась. Глаза у неё были красные, но слёзы уже высохли. На щеке осталась полоска от подушки.

— Правда? — спросила она шёпотом.

— Честное слово, — сказал Митя. — Теперь точно.

Он взял Пушика. Сел на стул. Достал из маминой швейной коробки иголку и катушку белых ниток.

Иголка была маленькая, холодная и очень хотела выскользнуть из пальцев.

— Сейчас, — сказал Митя Пушику. — Сейчас.

Он отмерил кусочек, откусил зубами нитку. Теперь надо продеть в ушко.

Нитка не слушалась. Она извивалась. Уползала. Тыкалась в игольное ушко носом — и мимо. Раз. Два. Пять раз.

Мила молчала. Она держала оторванную лапку и смотрела. Не мешала. Не подсказывала. Просто ждала.

— Не получается, — прошептал Митя.

Тут к его пальцам прижалась мягкая синяя перчатка. Шмяк. Он взял нитку, поднёс к иголке — и та сама нырнула в ушко.

— Дзынь, — сказал Шмяк. Без гордости. Просто: «я здесь, мы вместе».

Митя выдохнул. Выдохнул — и вдруг понял, что всё это время почти не дышал.

Первый стежок.

Иголка вошла в ткань — чуть хрустнуло. Пушик не пискнул. Он терпел. Он знал, что Милин брат не сделает больно. Даже если немножко колется.

Второй стежок.

Третий.

Стежки ложились неровно. Как мокрые дождинки на стекле — одни кривые, другие широкие, третьи слишком близко друг к другу. Но каждый раз иголка входила именно туда, куда надо — потому что Митя вёл её осторожно.

— Подержи, пожалуйста, лапку ровно, — попросил он Милу.

Мила прижала лапку к животу Пушика. Крепко-крепко. Её пальцы дрожали — совсем чуть-чуть.

Четвёртый стежок.

Пятый.

Шмяк сидел на плече у Мити и молчал. Только иногда тихо-тихо шелестел: «Пш-ш… пш-ш…» — как будто уговаривал нитку не путаться.

Последний стежок.

Митя завязал узелок. Ещё один. Откусил нитку.

— Готово.
Он отдал Пушика Миле.
Мила взяла зайца. Подняла лапку — и отпустила.

Лапка осталась на месте. Не отвалилась.

Пушик улыбался. Ему было всё равно, ровные стежки или кривые. Главное — лапка вернулась.

Мила прижала Пушика к щеке.

— Ты починил, — сказала она. И это было не «спасибо». Это было что-то большее. Что-то вроде «я снова тебе верю».

Митя посмотрел на свои пальцы. На них осталась маленькая красная точка — укололся, когда делал последний стежок. Но он даже не заметил.

— Я же обещал, — сказал он.

Шмяк тихонько погладил его по щеке своей перчаткой.

— Дзынь, — прошептал он. И это значило: «Я знал, что ты сможешь».

Они обнялись. Митя и Мила. Сначала неловко — голова Милы упёрлась Мите в подбородок. Потом крепче. Потом Мила всхлипнула — но уже не от горя, а от облегчения.

— Ладно, — сказала она, отстраняясь. — Ты не забывчивый. Ты просто увлёкся строительством крепости.

— Я больше не буду увлекаться, — сказал Митя.

— Будешь, — улыбнулась Мила. — Только сначала пришивай лапки.

Шмяк не удержался. Он забрался на колени к Миле, взял Пушика, поднял его над головой и принялся танцевать — кружиться, приговаривать: «Шмяк-шмяк-дзынь! Пушик пляшет!»

Заяц смешно болтал лапками. Обеими. Кривые стежки не мешали.

Мила засмеялась — в первый раз за весь день.

— Шмяк, ты чудо!

— Дзынь! — гордо ответил Шмяк и вернул Пушика хозяйке.

— Надо вернуться в Закуток, — вспомнил Митя. — Обещайка ждёт.

— Я с вами, — сказала Мила. Она взяла Пушика. — Только я не боюсь. Я теперь храбрая.

Они втроём подошли к подоконнику. Дверца была всё там же.

Митя открыл её.

— Идём.

И они шагнули.



Глава 4. Камешек запел

В Закутке по-прежнему было серо. Обещайка сидел на коробке — маленький, сжатый, почти прозрачный. Рядом с ним лежал треснутый камешек.

Увидев детей, Обещайка поднял голову и спросил:

— Ты сделал то, что обещал?

Митя молча протянул Пушика. Заяц висел в воздухе — с двумя лапками, обе на месте. Кривые стежки, толстые нитки. Но лапка держалась.

Камешек дрогнул.

Сначала чуть-чуть — только трещинка стала тоньше. Потом по нему пробежал тёплый жёлтый свет — не снаружи, а изнутри. Будто там, в самой глубине, кто-то зажёг маленькую свечку.

— Слышишь? — прошептала Мила.

Митя прислушался.

Сначала ничего. Потом — тоненький звук. Осторожный. Робкий. Как будто камешек пробовал себя: могу ли я снова радоваться?

«Тинь…» — чуть слышно.

Потом громче.

«Тинь-тинь…»

И вдруг камешек запел.

Не звонко. Не громко. А так, как поют утром колокольчики на дверях, когда кто-то заходит с мороза — чисто, прозрачно, и от этого теплеет внутри.

Обещайка расправился. Он больше не был серым комочком. Он стал цвета топлёного молока — мягкий, пушистый, чуть прозрачный по краям. И по его бокам засветились золотистые искорки. А внутри, под пушком, ярко и ровно засияла жемчужина — его сердечко.

— Ой, у тебя внутри светится! — сказала Мила.

Обещайка улыбнулся:

— Клик, — сказал он тихо. — Клик-клик. Это моё сердце. Оно радуется вместе с вами.

Шмяк вытянул из себя короткую голубую нитку — такую же, как в тот раз, когда Мила плакала в детской. И завязал её бантиком на мешочке Обещайки.

— Дзынь, — сказал Шмяк. И это значило: «Теперь он не один. У него есть наш бантик».

Мила взяла Пушика, поднесла к камешку. Заяц посмотрел на него — и камешек запел чуть громче. Уже не «тинь-тинь», а «динь-динь-динь!»

Совсем как новенький.

Обещайка положил камешек в мешочек. Там, среди других, он засветился ярче всех — жёлтый, тёплый, как маленькое солнце.

— Теперь он будет жить здесь, — сказал Обещайка. — И напоминать всем, кто забудет: обещание можно вернуть.

Митя посмотрел на свои пальцы. Красная точка от иголки уже почти зажила.

— А если я снова забуду? — тихо спросил он.

Обещайка посмотрел ему в глаза.

— Тогда ты вспомнишь эту песню. И вернёшься.

Шмяк подкатился к Мите, легонько стукнул его перчаткой по коленке.

— Шмяк-шмяк, — сказал он. — Дзынь. Что означало: «Я напомню. Обещаю».

В этот момент из-за батареи вылез Бормотун. В зубах он держал блестящий фантик — от конфеты, золотистый, с цветочками.

Он подошёл к пуговице-путешественнице, которая лежала на плинтусе, и положил фантик перед ней.

— Вот, — сказал Бормотун. — Принёс. Я сдержал слово.

Пуговица взяла фантик, повертела его на свету. Фантик засверкал.

— Спасибо, Бормотун, — сказала пуговица. — Очень блестящий фантик.

— Бр-бр-бр, — пробормотал Бормотун. — Теперь я спокоен.

Он посмотрел на Обещайку. Обещайка улыбнулся.

— Молодец, — сказал Обещайка. — Сегодня — лучше, чем завтра. Ты сделал сегодня.

Бормотун засмущался и спрятался за батарею.

Обещайка порылся в мешочке. Достал два маленьких прозрачных камешка. Они мягко зазвенели: «динь-динь».

— Это вам, — сказал он, протягивая Мите и Миле. — На память. Когда посмотрите на них — вспомните, что слово, данное другому, важно. А если забыли — не бойтесь извиниться.

Митя взял свой камешек. Он был прохладный и гладкий, как морская галька. И внутри него что-то мерцало — жёлтое, тёплое.

Мила взяла свой. Поднесла к Пушику.

— Смотри, Пушик, — сказала она. — Теперь у нас есть волшебные камешки.

— Спасибо, — сказали дети хором.

— Шмяк-шмяк, — сказал Шмяк.

Они попрощались с Обещайкой. Помахали Бормотуну — он высунул полосатую мордочку и махнул лапой в ответ. И пошли к дверце.

Дверца вывела их прямо в комнату.

Мила положила Пушика в кроватку.

— Теперь он будет спать, — сказала она. — С двумя лапками. Как раньше.

Митя положил свой прозрачный камешек на полку — рядом со Шмяком.

— Буду помнить, — сказал он.



Глава 5. Хорошее слово

Утром Митя проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. Он потянулся, зевнул и посмотрел на полку.

Шмяк уже не спал. Он сидел на краю и рассматривал прозрачный камешек, который подарил Обещайка.

— Шмяк, — сказал Митя. — Ты чего не спишь?

— Дзынь, — ответил Шмяк и показал перчаткой на камешек. Камешек переливался на солнце — маленькие радуги бегали по стене.

Митя взял его в руку. Камешек был тёплый — будто только что лежал на солнце.

— Красивый, — сказал Митя. — Теперь я всегда буду помнить про обещания.

Из кухни пахло кашей. Митя оделся, посадил Шмяка на плечо и пошёл завтракать.

Мила уже сидела за столом. Рядом с её тарелкой на скатерти сидел Пушик — она принесла его завтракать. У зайца была своя маленькая чашка.

— Привет, — сказал Митя.
— Привет, — ответила Мила и улыбнулась.

Она посмотрела на зайца, потом на Митю.

— Митя, а ты сегодня обещал покатать меня на санках. Помнишь?

Митя на секунду задумался. Он действительно обещал ещё вчера утром. До ссоры.

— Помню, — сказал он. — После обеда пойдём. Честное слово.

Мила внимательно посмотрела на него.

— Ты не забудешь?

— Не забуду, — сказал Митя. — Я теперь буду смотреть на камешек, чтобы помнить.

Шмяк довольно сказал: «Шмяк!»

После обеда Митя сам надел куртку, взял санки и позвал Милу. Они вышли во двор. На улице было морозно. Снег весело скрипел под ногами.

— Держись крепко, — сказал Митя.

Мила села на санки. Обхватила Пушика — он сидел у неё на коленях, свесив уши. И они помчались с горки.

Митя катал её много раз. Раз десять — пока Мила не замёрзла.

— Спасибо, — сказала Мила. — Ты сдержал слово.

— Камешек, наверное, радуется, — сказал Митя. — Теперь пойдём пить чай с печеньем.

Вечером, перед сном, зашли мама и папа.

— Что у вас сегодня случилось? — спросил папа. — Вы какие-то особенно дружные.

— Мы поссорились, а потом помирились, — сказал Митя.

— И Митя сдержал обещание, — добавила Мила.

Мама села на край кровати и обняла обоих детей — одной рукой Митю, другой Милу.

— Как хорошо, что вы помирились, — сказала она. — Друг без друга — трудно.

Папа помолчал. Потом сказал тихо:

— Я тоже однажды забыл обещание. Когда был маленьким. Обещал дедушке показать рисунок. А потом заигрался и забыл. Дед ждал целый вечер. Я до сих пор помню.
Он потрепал Митю по волосам.

— Хорошо, что ты успел вовремя.
Митя опустил глаза. Потом поднял.

— Я больше не буду забывать, — сказал он. — Ну... почти.

Папа улыбнулся.

— Почти — это честно.

— И Мила молодец, — сказала мама. — Прощать тоже нелегко. Ты простила Митю?

Мила кивнула. Она прижала Пушика к груди.

— Да. Потому что он починил лапку. И потому что он мой брат.

Мама поцеловала их обоих.

— Спокойной ночи, — сказали родители и вышли.

Митя лежал в кровати и смотрел на полку. Прозрачный камешек лежал рядом со Шмяком и тихо светился в темноте — жёлтым, тёплым светом.

— Шмяк, — прошептал Митя. — А Обещайка, наверное, уже спит?

— Шмяк, — ответил Шмяк. — Дзынь.

— Это значит «да»?

— Шмяк! — радостно сказал Шмяк.

Из-за батареи послышалось тихое бормотание:

— Бр-бр-бр... Обещайка спит, я сплю, все спят. И ты спи. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Бормотун, — сказал Митя.

— Бр-бр... — ответил Бормотун и затих.

Мила уже спала. Она обняла Пушика — кривые стежки, толстые нитки, но лапка на месте. Заяц улыбался во сне.

Митя закрыл глаза.

Ему снилось, что он строит из конструктора не крепость, а большой дом. Для всех жителей Закутка. С окошками для Обещайки, с батареей для Бормотуна, с полкой для Шмяка. И Обещайка сидит на крыше и перебирает свои камешки. Все они яркие, тёплые. Ни одного серого.

А на полке Шмяк зажмурил свою пуговицу-глаз и тихо прошелестел:

— Пш-ш-ш... хорошо.

Конец четвёртой книги.