Славное море, священный Байкал

СЛАВНОЕ МОРЕ, СВЯЩЕННЫЙ БАЙКАЛ



1. Сибири (род. пад.), к ней рифма: судьбы ли?


Мне три года и несколько месяцев.

Я вижу все (отсюда) как бы сквозь сон:

Нашу комнату в старинном доме. На одной из центральных улиц Иркутска.  Доме, сложенном из лиственичных бревен, тяжелых, темных, вечных, они проступают в дверном проеме, придавая обиталищу надежность и основательность.

Из лиственичных бревен выстроены также и сваи, на которых стоит Венеция, где я сейчас живу. Но это так, к слову.

Большое окно, утепленное в пазах мхом и ватином. Печь, где горят, потрескивая, поленья.  Дым от печи  особый, тот самый, отличный от всех других на свете дымов - дым Отечества.

Склонившееся надо мной  с заботой-тревогой-нежностью лицо моей бабушки Августы, которую я люблю. Которая любит меня.

И всегда-то она о чем-то тревожилась, о чем-то печалилась. Но нежность все в ней побеждала.


Может быть, это и было уроком -

Нежность. И дней не щадя, до конца.

Просто извечная Бога уловка -

Гибельность, боль, и любовь, и краса.


Время действия: судя по прозрачности, слабой еще золотистости света, льющегося из окна - перволетье. Май или начало июня.

Место действия - Россия,  восточная Сибирь, Иркутск.


Пространства необозримые.

Непредставимые зимы.


Всё леса и леса,

А в них - лестница в небеса,

Лесть или чудеса?


За волною волна,

А жизнь у тебя одна.


За горою гора,

А смерть тебе не сестра.


Якутия - планеты выя.

(Накатило, запел вития).

Чукотка - чудес щепотка.

Оймякон, в горле ком.

Урал - астрал.

Алтай - летай!

Эвенкия - весны эйфория.

Енисей - над Вселенной всей.


Вдохновение.

Воздуха-духа вдыхание.

Волхование.


Долгое эхо.

Вдоха ли, смеха.

Лиха ли, страха, земного праха.

Но греет доха, розовеет щека,

До ресничного взмаха.


Вы, возможно, никогда на Байкале не были.

Но прочтя имена его географических реалий, падей, хребтов, рек неизбежно ощутите:


Глубину, ширь, мощь.

Нежность и страстность.

Доблесть.

Непобедимость.


Проникайтесь величием национального характера.

Сформированного, не в последнюю очередь, особенностями климата и рельефом местности.


Байкал - озеро.

Ангара - река.

Баргузин - северо-восточный ветер.

Лиственница - дерево.

Бабр с соболем в зубах - звери.


И, как было отпечатано на первой странице гимназических учебников "Родное слово":


Россия - наше Отечество.

Смерть неизбежна.


2. Баю-баюшки, Байкал


Мне нравится, как это звучит: Сибирь, Россия, Ангара, Байкал. 

Россия - сила.

И - росинка сверкающая, в которой отражается весь мир.

И Сириус - самая яркая звезда.

Сибирь. Бирюса.
Сапфир. Бирюза.
Имена страны и реки
На самом дне шкатулочки.

Где - пуговки от модной хламиды,
От детской сорочки и мужских брюк.

Косточки - виноград, урюк.
Кольцо игрушечной прамиды.

И двадцать бумажек с телефонами и адресами,
Вперемежку со старыми ключами и часами.

Что угодно - коготь грифона
И пробка разбитого, вдрызг, графина.

И пуховой шерсти моток -
Бабушкин всегдашний платок.


Сибирь - сапфир, синий кристалл в перстне у бабушки.

Бирюса. Мамины глаза, ожерелья ее бирюса.


Но что это еще нашарила рука?
Река.
Какая еще зазвучала струна?
Страна.

Дорогие подарки -
Бирюза и сапфир,
На самом дне шкатулки -
Бирюса. Сибирь.


Ангара.

Играет до утра.

Ниагара на горА.


Байкал - звук из моей колыбельной.

Баю, баюшки, Байкал.


Я не историк, не краевед Сибири, не могу, прав таких не имею пересказывать ее истории и мифы, которые подлиннее историй.

Но сейчас на несколько мигов, чтобы вы почувствовали...

Вслушайтесь.


Что представляет собою страна, у которой такие имена?

Хамар-Дабан.

Хужир.

Ольхон.


Узур.

Чильчи.

Танхой.


Танцуй, Танхой.

Сплетай узор, Узур.

Точи лучи, лечи меня, Чильчи.


Нерюнгри - только не умри.

Тибильти - если можешь, прости.


Поселок Мама - дождись меня, мама.

Бодайбо - подай, Бог.

Шилка - на запястье жилка.


Распутинская Матера ("Прощание с Матерой").

И вампиловский Чулимск ("Прошлым летом в Чулимске").


Имена трехсот тридцати трех рек, впадающих в Байкал (вытекает одна Ангара) - не перечислю.

Но хотя бы три:

Солнцепадь, Селенга - Солнце и Луна.

И ручей Жизенька.


Беркакит - берег, беркут, скит.

Акатуй - атакуй!

Чор-чублы - черные валы.

Сарма- буря, гибель, тьма.


Бугульдейка - гуляй, чародейка.

Энхалук - восемь рук.

Ялга - баба Яга.

И дед Шаражалгай - ругай ли, не ругай, шарахни, зажигай.


Чивыргуй.

Утулик.

Онгурён.

Кирдылык.


Кирдык!

Под дых.



3. Багульник загулявший


Невысокий куст, как бы облитый сверху донизу пурпурными цветами, очень яркими.

Дико-пурпурными,  яростно-лиловыми, бешено-фиолетовыми.

Сумасшедше-розовыми. Агрессивно-бордовыми.

Это тебе не Барби в ее гламурных нарядах (кукла - посол цивилизации).


Багульник похож на взрыв.

На детонировавшую мину.

На крик, исказивший мину.


На порыв и прорыв.

Рык. Зык. Рок.

Кровавый клык.


Шарах!

Швах.


Террор самой терры.

Кризис веры.


Рододендроны - горящие дроны.

Магнолии из степей Монголии.

Коктейль Молотова из льда колотого.


Розы осатаневшие.

Розы-морозы.

Читатель ждет уж рифмы "розы", на вот, возьми ее скорей.

Соитие розы с морозом. Их любовь, давно замеченная, увековеченная русской поэзией, рифмой-подругой.


Растет он по склонам Саян,

Сияньем Саян осиян.

Инь и ян.

Сон и явь.

Синь и свей.

Весновей.


Иркутяне любят багульник.
 
По весне ломают ветки - жесткие, несдающиеся, ранящие, пальцы стирающие в кровь.

Рви. Огонь в крови.


Народное гулянье.

Гуляющий народ.

С водкой (на чаге настоянной) и закуской (черемшой).

Гул.


Отгул, прогул, загул, багульник!


Гульбище.

В ночи страшилище

Взвилось ликующе.

Милующе, целующе,

Бросающе, тоскуще.


...Попался девке балагур.

Сынок у ей - нагулянный в отгул.


По осени выкапывают терпеливо, пересаживают в свои палисадники, с заклинаниями.  Кажется, теперь это запрещено, в рамках защиты от истребления краснокнижной флоры.

Чернокнижной, а не краснокнижной!


Запах, пока бесплатный.

Ничто так трудно не описывается словами, как запахи.

"Парфюмер" - мера мер.


Острый, горьковатый, тревожный.

Опасный. Магический. Смертельный. Будоражащий. Жизнеутверждающий.

Странный.

Неотвязный, как далио.


4. Бродяга


Сижу на подоконнике, поджав ноги, опираясь спиной о раму, утепленную в пазах, утыканную мхом и ватином.

Шипит пластинка.

Стонет грамофон.

Женский голос старательно, не  без чувства, выпевает национальную классику:

По диким степям Забайкалья,
Где золото моют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная
Скитался с сумой на плечах...

Блатная, тюремная, зековская баллада, в ритме медленного вальса, которую в России, кажется, знает каждый, хотя никто не заставлял учить слова.

Я одна.

Я жива.

Я плачу.

Я не могу иначе.


Я жду.

Жду бабушку, жду маму, жду отца,жду деда, ушедших, каждый по своим неотложным взрослым делам.

Жду - того, куда никогда не приду.


И уже догадываюсь, что бродяга - это я.


Да, это каторжная песня.

Песня о каторге сердечной, о любви.


Как и вторая, тоже национальная классика:

Славное море, священный Байкал!
Славный корабль, омулевая бочка!
Эй, баргузин, пошевеливай вал!
Молодцу плыть недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,
Душно мне было в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил:
Ожил я, волю почуя.

Тоже о побеге, о бродяге, о доле и воле, о свете и ветре (они в самом слове "баргузин").

Но на сей раз не плач блудного сына.

Не раскаяние во грехах.

Ликование, благодарственное моление, гимн.


Две стороны русской души, две ее составляющих.

Шальная, жестокая, разбойничья.

И смиренная, юродивая, святая.

Они часто существуют вместе, в одном теле. Одна немыслима без другой. Обе друг дружку ненавидят и любят.

Какая на сей раз вырвется из объятий любви к ненависти, из объятий ненависти к любви?

Которая победит в их схватке?

Никто не знает.

Сам всеведающий Бог не знает.


И у меня такая душа. Чего уж там. Такая.

А других тут не выдают.



5. Чудо - только факты


Собираюсь изложить  читателю одни только факты, без философских рассуждений, лирических отступлений,  художественных описаний чего бы то ни было, без эскпозиции и кульминации, завязки и развязки, вымысла и домысла, намеков и экивоков и прочих литературных приемов?

Можно ведь, в конце концов, и без них обойтись.

Я вкушала на Байкале жареные подберезовики. Они же обабки,  может быть потому, что в  зрелом возрасте гриб этот, как посмотришьна него, "обабился" - расплылся и несколько одряб, что, в прочем, не отменяет дивного вкуса жарёхи.

Также восхитительны подосиновики, маслята и особенно опята, одевающие местные пни наподобие шуб, а сверху  - еще и шапочка. 

О груздях особое слово.  Соленые грузди, классику жанра сибиряки предпочитают всем иным феноменам грибной породы.

Засоли их по осени, а зимой достань из бочонка, накроши луковицу и маслицем полей - о-о-о!

На Балканах, где теперь я живу, грибы, трубчатые и пластинчатые, тоже встречаются в лесах, но не то, не то. Ни на вид, ни на вкус. Может, поэтому их практически никто и не собирает. Не знает в них толку.

Я ела черемшу - дикий чеснок. Не хочу с тех пор ни розмарина, ни шафрана, ни рукколы.

Я щелкала кедровые орехи. Выщелучивала смолистые шишки. Я даже, распугивая  улетающих со сканальными криками кедровок, стучала клюшкой по стволу кедра, чтобы созревшие его плоды упали наземь.

Я жевала серу - пластинки  кедоровой смолы, сваренные в кипятке. Чуингам по сравнению ними, всякие "Орбит без сахара", "мир-дружба-жвачка" -  просто гадость.

Я ела плоть твою и пила твою кровь, как на причастии.

Я собирала цветы в тайге. В те годы они буйно цвели целыми полянами, просеками, падями и распадками. От горизонта до горизонта.

Сначала, по весне - медуница и пролески, лимонного цвета и голубые, которые в Сибири называют сон-травой. Мол, положи их под подушку - и ночью точно привидится будущее, каким оно предначертано.

Потом... Да чего уж больше, после ясновидящей травы? Сноп видений, сновидений, голоса миров иных...

Поле жарков. Поле колокольчиков. Поле желтых лилий. Поле красных саранок. Поле розово-лиловых кукушкиных слезок. Поле бледно-лиловых изысканных венериных башмачков.Не на Венеру-богин, на самую миниатюрную эльфочку.

Никогда, нигде в мире, поклянусь, такой упившейся самой собою роскоши, такого осатаневшего безумия нежности я не видела.

Брусника, черника, голубика - ягодная троица России. Но больше всего я любила костянику, редкую, кисло-пряную, с косточкой внутри, ранящей нёбо. Одинокая, особая.

Я вкушала байкальского омуля, с черным хлебом и  сливочным маслом. Хлеб - советская "сеянка", за 18 копеек буханка, легендарная,часть менталитета, много раз воспетая в стихах и прозе.

Черный хлеб продается и в Европе, в магазинах "Березка"? Вздор.

Рожденные в СССР помнят витрины магезинов с тремя неизменными роскошными кубами в них - масло соленое, масло несоленое и масло шоколадное. И дети просили у мам не шоколадного, как следовало бы ожидать - а несоленого. Вкусней шоколада. Нынешнее, даже самое дорогое, немецкое, австрийское, хоть бы занзибарское - вздор.

Ерунда (на постном масле), чепуха, чухортма (не путать с черемшой). См. эссе "Мелочи жизни".

Наш хлеб с маслом, да если еще сверху, с омулем, свежим, слабосоленым, байкальским. Святая троица застольная.

Один из символов Родины.

Родители мои не были таежниками, охотниками, рыбаками. Ни туристами, едущими "за туманом". Ни заготовителями лесных богатств.

Вполне себе интелигенты, не рукастые, не практичные, не бродяги-ходоки, лешие походов, а погруженные с понедельника по пятницу, каждый, в свою интеллигентскую работу - он в физику, она в журналистику.

Но они каждое воскресенье отправлялись в близлежащую  тайгу, со мной и младшим моим братом.

Летами - пешком, благо недалече.

Зимой - на лыжах, по раскатанным стежкам-дорожкам, кочкам-тоненьким мосточкам,по метровому скользкому насту, и свалившись краснознаменно, лежа в сугробе навзничь, глядеть в небесную голубизну.

Спасибо, мама и папа! Спустя много лет горячо приветствую ваш выбор, ваши воскресенья.

Тайга начиналась сразу за академгородком, где мы жили. На левом берегу Ангары (она, если кто не знает, дочка старика Байкала, которая сбежала от него к жениху-Енисею). Эта воскресная тайга была составляющей жизни, ее необходимой частью.

Мой отец возглавлял лабораторию распространения радиоволн в Сибирском научно-исследовательском иснтитуте физики Солнца (старое название НИИ - Сибизмир, которое рашифровываю - Сибирь есть мир).

В байкальских Саянах, на пике Черского в 60-е годы прошлого века была основана, да и теперь функционирует обсерватория, где изучают вспышки и пятна на Солнце, протуберанцы, солнечный ветер, полярные сияния и прочие последствия солярной активности, которые отражаются так или иначе на земных делах (тут и Галилео Галилея вспомнишь, и любителя небес Швабе, и астрального Чижевского, и Льва Гумилева с его пассионарностью, без которой не обходится ни один разговор о русской идее).

Место для наблюдений, патруля космического, было выбрано на Байкале, так как  в этом регионе, хоть и суров климат, но свыше 300 солнечных дней в году. На школьных каникулах я приезжала к отцу в обсерваторию, имела возможность лицезреть там мощный радиотелескоп со свето-теневой, ежеминутно менящейся картинкой на стене, а также исключительно впечатляющий панорамный вид с пика Черского на толпу окрестных гор и бескрайние зыби.

Еще одна рифма к слову Сибири (род. пад.) - шири.

У меня было ощущение, что стою я над всей землей, гляжу на нее  из космоса.

Моя мать, журналистка местной, а потом и столичной прессы долгие годы возглавляла общественное движение за сбережение Байкальской экологии, очищение сточных вод, закрытие Байкальского целюлозо-бумажного комбината. Помню день, когда ее уволили из "Восточно-Сибирской правды", в виду слишком смелой публикации на эту тему. Она не ходила несколько дней на работу и плакала. Мы с братом смотрели на нее с ужасом. Потом это как-то устроилось, маму приняли обратно в штат, но
понизили в должности и зарплате.

Моя мать пострадала за тебя, Байкал.

Мой отец простоял всю жизнь в солнечном патруле на твоем Пике.

Дед мой Филипп Дмитриевич, военный врач, полевой хирург дошел до Берлина, потом до Японии, за всех нас, за твою честь и славу.

Дядя Игорь и тетя Кира служили научными сотрудниками в Лимнологическом институте, что у истока Ангары. Я любила бродить о теренкуру, связываюшему это место с санаторием "Байкал" - весьма разумные гигиенические прогулки, совсем в духе нынешнего ЗОЖ.  Любила музей Лимнологического института с разными диковинками, а также питомник нерп - байкальских тюленей, и особенно маленьких нерпичьих деток - бельков. Таких любопытных, таких улыбчивых, что они казались человеческими детьми.

Помню еще трогательных рыжеватых бурундучков, с хитрыми рожицами перебегавших тропинку медицинского теренкура, переговаривавшихся между собой в юмористических интонациях.

Я прокатилась однажды по Круговой Байкальской железной дороге, с братом Иваном, его женой Леной и дочкой Катей (ныне граждане Америки). Дымок восстановленного паровоза, душераздирающий его гудок, тоннели, пробитые в скалах, ржавеющая драга (скелет дракона) позапрошлого века, на которой каторжники, по слову песни, золото мыли в горах.

Моя бабушка, чье детство прошло в поселке Лена-Голдфилд, расказывала, что за лето им с маленьким братом удавалось намыть в местных ручьях по спичечному коробку золотых крупинок. Встречались и самородки (хочется добавить - каковым была моя бабушка).

Я жила неделю в поселке Большие Коты, где сибирские пушистые полу-домашние коты действительно большие - вдвое длиннее и толще обычных кошек. Притом, они очень умные, намного умнее своих домашних собратьев. Хищные и ласковые одномоментно, ленивые и верткие, хитрые притворы и упрямые бестии  - вероятно, из-за какой-то далекой помеси с рысью. Рысья дикая кровь стучалась в них.

На приобретение у местных таких котов стояла очередь из горожан-иркутян. Был в детстве и у меня такой, кот Баюн (из былины), сокращенно Баинька (из колыбельной). Котеночком притворялся нежным. И хоть любил меня - пожил, пожил,  и сбежал в тайгу.

Я плавала Малом море (заливе байкальском, у Хужира) где вода  не слишком холодная - примерно, как в море Балтийском. Я загорала на песчаных маломорских пляжах, ничуть не менее золотых, чем пляжи моря Средиземного.

С моим мужем, Олегом я зажигала в бухте Песчаной, молодежном улетном раю. И да, ему понравилось.

Я гуляла по берегу Байкала с моим сыном, Львом, которому тогда было пять лет с небольшим.

Ему понравилось, в порядке нарастания: 1.детеныши нерп, 2. жевательная сера, 3. дедушкин солнечный телескоп на горе и 4. повсюду выскакивающие из кустов бурундуки ("Чип и Дэйл спешат на помощь").

Я побывала однажды на Байкале зимнем, в гостях у одноклассника, семья которого имела дачку в Крестовой Пади. Вышла на лед озера, совершенно нереальный, прозрачный до дна, с фантастическими торосами, крышесносными скульптурами, круче
современного авангарда, до которых далеко торосам норвежских фиордов и всему царству Снежной королевы.

В юности я приезжала на Ольхон с влюбленным в меня  парнем, в которого и сама была влюблена (впоследствии из него вырос вполне состоявшийся, замечательный писатель, с именем, которое не буду называть). Мы брали  с собой, как водилось в те годы, рюкзаки, палатку, гитару, и были совершенно счастливы. Но когда мы вернулись домой, в город, все разладилось.

Почему? А почему происходит все в жизни? Почему - сама жизнь? Воля ваша, в ней есть что-то непостижимое.

Я приезжала на Байкал и с двумя другими моими возлюбленными. Об обоих вспоминаю с печалью и чувством вины. Оба они вскоре погибли.

Один от инфаркта - приехал с болью в груди к районной поликлинике и умер, поднимаясь по ее ступеням.

Другой - покончил с собой.

Я, что называется  занималась любовью (хотя любви не было)  на Байкальских волнах, в моторной лодке с выключенным мотором, ежеминутно грозившей перевернуться. Что очень опасно даже если нет шторма и большого волнения - очутившись в ледяной воде, вы почти неизбежно утоните, как утонул в Байкале достаточно крепкий, не слабый здоровьем Александр Вампилов, да и многие еще до и после него.

Байкал - идеальный способ самоубийства.

Я не любила того парня и поддалась ему от страха смерти.

Но, что трудно понять, не чувствовала себя изнасилованной.

Чувство, охватившее меня, когда мы выплыли, наконец, на берег было другим.

Мне стало вдруг очень понятно, что...

Что произошло некое жертвоприношение.

Слияние. Совокупление. Мистический брак.

Что я таким образом вступила, на тонком уровне, в связь с неким... Не знаю как и назвать его - дух, гений места, эгрегор... Сам Байкал, его образ, его астральный, метафизический  лик.

Эйдос Байкала.

Кабы знать еще, что все это на самом деле значит - тонкий уровень, легкие миры, метафизика, эгрегор,  астральность, сакральность, эйдос...

Не спрашивайте меня. Не отвечу, не знаю, не буду кривить душой.

Я знаю другое.

Чистый-пречистый, как нигде, оживляющий легкие и сердце воздух. Абсолютная идея воздуха.

Крики буревестников. Плеск волны, холодной до смерти, а может быть, и жизни, воскресения,  сверкающего, жестокого,
неизбежного, как космос. Прозрачная до глубин вода,  до последнего камешка на дне, до сокровенности, до самой сути.

Абсолютная идея воды.

И еще Земля - вся земля вокруг. Огонь на Солнце и в земных глубинах.

Это и есть Байкал в моем понимании (см. эссе "Четыре звезды").

За что я люблю его, за что вообще люблю Россию - за трансцедентное в имманетном.

Не знаю, как можно выразиться иначе.

Не могу найти других, не искажающих смысла слов.


Впрочем, нашла я  его, это слово.

Чудо.

Люблю Россию за возможность чуда.  Такого во всей Европе, где я долго странствовала, долго жила и живу - нет.

Возможность чудес, причем в любое мгновение и по самому обычному поводу - это наше.

...А когда я уезжала с Байкала, зная, что навсегда, но без всяких глубоких переживаний, не страдая почти - он плакал. Дождь сочился из темных, тяжелых небес, и ни одного прорыва в тучах, ни одного луча.


6.  А что дальше было?

Не будем рассуждать на этих страницах о каторге и ссылке, от которых, я знаю, неотделимо слово Сибирь.

Это отдельная большая тема. Неуместно было бы отговориться, откреститься главкой эссе.


Я сейчас не об  этом.

О том, что в 22 года уехала из Сибири.

В Москву, как три сестры.

В Москву, разогнать тоску.

В Москву, что слезам не верит, но всех измерит, на слом проверит.

Что жила потом в  Питере, в Мурманске, Царском селе, в Тромсе и Вадсе, в Ивало и в Лулео, в Саариселке, в Стокгольме, Осло и Хельсинки, в Копенгагене, Вене, Париже, Венеции, Ницце,  Праге, Варне... Кажется, все перечислила.

Как я мечтала об этом побеге в богоспасаемом моем Иркутске!

Ах, мне бы кусочек Парижика –
Сладкого пирожка!
Да кружку теплого, рыженького
Небесного молока!

Мне бы флакончик Ниццы,
Повергавшей поклонников ниц.
Нимфа ее дразнится
Стрелами из-под ресниц.

Во Флоренции Флора
Обольстила все зеркала.
Кожу прозрачней фарфора
Я бы гладила до утра.

В Венеции тронула Венус,
Васильки на груди Весны.

Я никуда не денусь,
В синий атлас оденусь,
Вот она вся, возьми.

А солнечным днем в Шампани
Шампанского бьет фонтан,
И за плечами пена
Летела бы, как фата.

Целую руки Равенны,
Рубины ее и вены.

Мне бы над каждой дорогой
Синей звездой сиять,
Мне б на плече у Бога
Беглой кометой стоять.

Мне бы невестой Марка
Ехать верхом на льве.
Или – почтовой маркой
У ветра дрожать в рукаве.

Банальная ностальгия эмиграции (и никакой грации).

Релокации (и никакой тебе цветущей акации).

Но - сталь - гия.

Сталь. Гиря.

Не буду о очарованиях и ужасах, всегда сопровождающих смену почвы человеко-растением, о крутых чужих лестницах и горьком чужом хлебе, но и об аленьких цветах прельстительных из чужих садов.

О них - в следующий раз.

Сейчас я о другом.

Бродяга Байкал переехал,
Навстречу родимая мать.
О, здравствуй, о здравствуй родная!
Здоров ли отец, хочу знать?

И эпический хрестоматийный ответ:

- Отец твой давно уж в могиле,
Давно под щемле лежит.
А брат твой давно уж в Сибири,
Давно кандалами звенит.

Жду - того, куда никогда не приду.

Если когда-нибудь и вернусь - все уже будет не то.

Все вокруг изменилось до полного неузнавания.

И близкие ушли, и далекие.

Дом, Ангара, Иркутск, Байкал, да и багульник, и рыбацкая лодка, и омулевая бочка - все стало другим.

Глянешь окрест - а там инакость.

Чужедальность.


Никуда нельзя вернуться.


Отец мой давно уж в могиле.

Да и мама давно под землею лежит. 

Некому выйти ко мне на берег, встретить.

А брат мой давно уж не в Сибири.

Америка, Америка,  мы с тобой - два берега.


Брату Ивану.

Бостон, Массачусетс, США.

И снова, как в первый раз
(Пройдут часы и недели)
Мама спросит о нас.
Ей скажут: они улетели.

Я бы постлала пух,
Ноги сбила о путь
По небесной равнине.

Помнишь, качелей взмах,
Переполох впотьмах,
Майских жуков ловили.

Лети пушинка, спеши
Вдоль Золотого Рога.
В Калифорнийской глуши
Спит Катенька-недотрога.

Вслед поглядит Атлант,
Пот утирая рабочий.
Все ж, пригодился талант,
И даже очень.

Раковин чутко ухо,
Нереидово эхо
И сына двухлетнего смех.

Там, за данностью взмаха
Нет ни ада, ни праха,
А тысячи разных вех!

Жизнь называлась Русь:
Елка, и вальс, и рок.
Не разомкнули рук,
Но улетели врозь.

Спешиться бы, решиться,
По завитку цунами,
По островку пушицы –
В окно открытое, к маме!

Да ветров парашют
Не для того пошит.

Но через сто веков
За кромкою облаков
Встретятся, без оков,
Две родные пушинки!


*         *           *


Эпилог.


Что это было?

Пронеслось.

И все ж, сбылось.

Любило, било.

Авось-небось отныне не поврозь.


В богоспасаемом Иркутске,
Как самовар, снега кипели.
Я упражнялась там в искусстве
Висеть на ниточке капели.

(Не окропили из купели
И ладаном не окурили,
Зато ребенком искупали,
В люби-не забывай-Байкале.)

А где-нибудь на пляс-Пигали
Была бы льдинкою в бокале,
Принцессой  в золотом Каире
Или монахиней в Даккаре.

Мы все, еще не кончив в школе,
Иными странами болели:
А ну, очнешься после кори
Вилиссой в голубом Брюсселе.

Мы все тогда любовь крутили,
Как шелк из рукава мотали,
В квартале самые крутые,
До облака сальто-мортале.

Не удержавшись, в снег летели
С прозрачной нашей карусели.
Провинциальные подружки,
Вы все запросите поблажки.

Вам всем наскучило бояться
С глазами злыми и сухими
В итоге не свети баланса
Между любовью и стихами.

А я, разбившись всех больнее,
Назавтра стану повольнее.
Мои вилиссы и Брюссели
Глядишь, уже и обрусели.

На Ангаре или на Ниле,
Всегда людской тревожу улей.
Но что бы про меня не пели,
Какие бы не лили пули,

Вы вспомните, что походила
На обгорающую спичку,
И что у Бога проходила,
Наверно, по другому списку.

Я обжилась на тонкой нитке,
На мною выдуманной нотке,
И на шестого класса фотке
Маячу возле самой фортки.

Что я гуляла по Иркутску,
Вполне забыв азы баланса,
С любовью страстною к искусству,
Как бы к далекому Алонсо.


Эй, баргузин, пошевеливай вал!

Усть-Илим, путь мой звездами устели!


Далио. Жми на педали, О!