Последний подарок Небес... ч. 2

Продолжение...

Всё как-то  быстро прошло...
Пришла  и пора расставания...

Он поцеловал её в последний раз,  лёгким, сухим, прощальным прикосновением губ. Потом она тихо щёлкнула замком, и дверь закрылась, отделив их друг от друга. Леонид стоял в пустом, безликом коридоре отеля, чувствуя, как реальность медленно и неумолимо возвращается, как прилив, заливая хрупкий песчаный замок их ночи. Запах её духов ещё витал вокруг него, смешиваясь с запахом чистящих средств и комнатной пыли.

Возвращение домой было похоже на погружение в густую, знакомую воду. Самолёт, такси, родной подъезд, запах домашней еды, смешанный с ароматом яблок из вазы на тумбе. Анна встретила его,  как всегда,  спокойным поцелуем в щёку, расспросами о конференции, новостями о том, что чинил у них  сантехник и что ей недавно  звонила Даша. Всё было на своих местах. Его мир не рухнул. Он просто… как-то треснул. И сквозь эту тончайшую трещину теперь веял иной, ослепительный ветерок...

Первые дни были самыми трудными...

Он ловил себя на том, что всё время  что-то  сравнивает. Анна говорила о ценах на рынке, а он вспоминал, как Мария рассуждала о метафорах у Бродского. Анна включала свой любимый сериал, а в его голове звучал тот низкий, хрипловатый смех. Он смотрел на жену за завтраком,  милое, привычное лицо, лёгкие морщинки у глаз,  и его охватывала волна такой нежности и такой чудовищной вины, что он готов был криком кричать. Он любил её, свою Аню...
Искренне, глубоко. Но эта любовь жила в одной комнате его души, а в другой, только что открывшейся, бушевала гроза под именем Мария. Они не пересекались, но их соседство сводило его  с ума...

Он написал ей на третий день. Коротко, сдержанно:

— «Вернулся. Всё хорошо. Думаю о тебе!».

Ответ пришёл почти мгновенно:

— «Я тоже. Всё время думаю!».

Эти её  слова зажгли в нём новый огонь. Так началась их тайная, параллельная жизнь...

Они не могли часто видеться. Расстояние между городами было не таким уж и большим, но непреодолимым в условиях его жизни. Их встречами стали редкие командировки, которые Леонид теперь выискивал или даже инициировал с рвением, которого за ним не замечали раньше. Каждая такая поездка становилась священным таинством, подготовка к которому оттачивалась до мелочей. Он учился лгать... Впервые в жизни. И делал это с отвращением к себе, но с невозможным, пьянящим чувством предвкушения...

Их встречи всегда были похожи на первую,  они были очень  интенсивные, как бы вырванные из времени, наполненные разговорами и молчанием в равной мере. Они останавливались в маленьких отелях на окраинах, гуляли в парках, где их никто не знал, сидели в уединённых кафе. Физическая близость оставалась важнейшей частью их общения, но с каждой встречей она как-то немного менялась. Первоначальный трепет открытия сменился глубоким, доверительным знанием. Они изучали душевные  карты друг друга,  не только тела...
Он уже знал, что она боится темноты из-за своей ещё детской травмы, что у неё аллергия на цитрусовые, что она поёт под душем старые и любимые  романсы. Она тоже  узнала, что он втайне пишет  стихи, что боится высоты, но преодолевает этот страх, поднимаясь в горы, что самое яркое воспоминание его детства, это  запах сирени в бабушкином саду.

Однажды, лёжа в постели после любви, она его  спросила:

— Тебе не страшно?

— Всё время почти, — признался он, глядя на трещину в потолке, похожую на реку на карте. — Страшно, что кто-то узнает об этом. Страшно причинить боль! Страшно… что это когда-нибудь тоже  закончится...

— А тебе не кажется, что мы просто откладываем это окончание? — её голос был спокоен, но в нём слышалась та же усталая грусть, что и в его сердце.

— Я не хочу думать об окончании. Я хочу думать о том, что это пока есть! Прямо сейчас. Ты здесь! И это  чудо! Последний мой  подарок. Помнишь, я говорил об этом?

— Помню, — она повернулась к нему, положила ладонь ему на грудь, над самым  сердцем. — Но подарки, даже самые прекрасные, иногда приходится возвращать. Или они сами уходят! Такое тоже бывает...

Он ничего не ответил... Просто прикрыл её руку своей. Он не хотел возвращать этот дар. Он хотел верить, что можно нести два света в одной душе, не давая им погаснуть и не позволяя им смешаться в разрушительное пламя...

Месяцы текли, превращаясь в год, потом в два. Их связь стала ритмом, стуком второго сердца в его груди. Переписка по электронной почте (он завёл отдельный, секретный ящик), редкие, выстраданные звонки, когда он мог уединиться в кабинете или выйти как бы «погулять». Он жил на эти две жизни, и энергия, которую это требовало, была колоссальной. Он стал душевно тоньше, острее. Взгляд его, всегда такой спокойный и немного рассеянный, теперь иногда загорался изнутри, когда он думал о ней. Коллеги  даже  спрашивали, не болен ли он, а Анна однажды, поглаживая его поседевший висок, сказала:

— «Ты какой-то… другой стал, Лёня! Будто живёшь на повышенных оборотах!».

Он испугался тогда. Испугался, что она всё видит. Но она лишь прижалась к нему и прошептала:

— «Я рада! Может, это новый такой  этап? Кризис среднего возраста в обратную сторону?»

И он, обняв её, почувствовал, как в горле встаёт комок. Он предавал эту женщину, которая доверяла ему так  безгранично! Которая делила с ним жизнь. Которая была его домом...

Мысль о том, чтобы уйти от неё, приходила, конечно... Смутно, как какой-то кошмар. Он представлял, как говорит Анне всю правду. Видел её лицо, не гнев, а сначала непонимание, потом ледяное, всесокрушающее разочарование. Рушился бы не только их брак. Рушился бы мир Даши, их общих друзей, вся выстроенная десятилетиями вселенная. Он этого не мог. Он был не только любовником Марии. Он был мужем, отцом, опорой для них. Это была не просто роль. Это была его плоть!

С Марией они почти не говорили о будущем. Это было их молчаливое соглашение. Их oазис  был вне всякого времени. Но однажды, на их третью годовщину знакомства (они отмечали её тихо, по переписке), она написала: «Сегодня ровно три года, как я смотрю на канал в окно и жду. Жду не тебя, нет! Жду того чувства, которое ты мне тогда подарил. Ощущения, что я  женщина... Оно со мной! Спасибо тебе за это!».

Он перечитывал эти строки снова и снова, и слёзы предательски текли по его лицу. Он дарил ей жизнь, а сам разрывался между двумя берегами, чувствуя, что ни на одном из них не принадлежит себе полностью!

На четвёртый год случился перелом. Не внешний, а внутренний.. 

Анна серьезно заболела. Не смертельно, но тяжело,  осложнение после гриппа, давшее последствия и осложнения на сердце. Недели в больнице, потом долгое восстановление дома. Леонид выключил всё... Командировки, конференции, лишние дела. Он стал сиделкой, медбратом, опорой жене. Он варил бульоны, читал ей вслух, водил под руку по квартире, сидел у её кровати, пока она спала. В эти недели Мария почти как-то исчезла с его горизонта.
Он написал ей очень коротко:

— «Беда... Анна больна! Я должен быть здесь постоянно!».

Она ответила одним словом:

— «Понимаю. Держись!».

И он держался. В эти дни и ночи, полные страха, усталости и тихой, жертвенной любви, его чувство к Марии не исчезло. Оно отступило, стало неким тихим фоном, далёкой, прекрасной мелодией, которую иногда слышишь в шуме города. Он думал о ней, но эти мысли уже не жгли, а согревали, как воспоминание о тёплом  солнечном дне. Он понял тогда что-то очень важное. Его любовь к Марии была любовью к другой части себя самого,  к той, что могла еще удивляться, падать, летать, быть просто человеком, а не функцией. Но его любовь к Ане… это была любовь к самой жизни! К её тканям, швам, привычным складкам. К общему прошлому и, как он теперь с ужасом осознал, к общему будущему, которое могло просто  нечаянно оборваться...

Анна поправлялась медленно. И по мере того, как возвращались её силы, возвращалось и его чувство вины, но уже в ином качестве. Раньше это была вина, как какого-то предателя. Теперь это была вина человека, который, играя с огнём, чуть не спалил свой дом. Он смотрел на жену, как она старательно делает упражнения, как смеётся над своей неуклюжестью, и его переполняла такая волна нежности и жалости, что он готов был на коленях просить прощения за каждую мысль о другой женщине...

Он написал Марии, когда самый острый кризис миновал. Длинное, путанное письмо. О болезни, о страхе, о своей любви к Ане, которая в эти дни предстала перед ним в новом, хрупком и оттого бесконечно дорогом свете. Он писал, что не может так больше...
Что этот дар, этот луч солнца, он, кажется, получил не только для радости, но и для того, чтобы наконец-то по-настоящему увидеть и оценить то тепло, которое всегда было с ним и так близко...

«Я не отрекаюсь от того, что было у нас, — писал он. — Это навсегда часть меня. Но я не могу больше делить себя. Это убивает и меня, и тебя, и её. Я живу в постоянном раздвоении, и оно становится невыносимым!».

Ответа не было целых три дня. Он почти сходил с ума. Потом пришло короткое письмо:

— «Леонид! Я всё поняла...
Я ждала этого письма. Не сейчас, так позже. Ты прав,  дар не для того, чтобы им владеть вечно! Иногда он для того, чтобы показать, что ты ещё способен его принять. Чтобы осветить путь к тому, что действительно твоё. Я благодарна тебе  за каждый миг. За то, что ты был у меня. Ты для меня навсегда останешься тем лучом в окне гостиницы. Прощай. М.»

Он расплакался, сидя в своем кабинете. Рыдал, как ребёнок, заглушая звуки плача подушкой. Это была не боль разлуки с любовницей. Это было прощание с его мечтой. С той невозможной, параллельной жизнью, где он был другим Леонидом,  свободным, страстным, живущим только для себя и для родственной души. Он хоронил этого Леонида. И хоронил Марию,  не как женщину, а как символ всего, что могло бы быть, но уже не будет...

Прошло ещё несколько месяцев. Анна почти полностью восстановилась. Их жизнь вернулась в привычное русло, но что-то в ней уже изменилось. Леонид стал внимательнее, нежнее. Он чаще брал жену за руку, целовал без всякого повода, предлагал поехать куда-нибудь, просто так. Он вкладывал в их отношения ту энергию, ту осознанность, которой научила его связь с Марией. Он понял, что любовь, это не данность. Это глагол. Это действие, которое нужно совершать каждый день! И он начал совершать его заново, с Аней...

Иногда, особенно по ночам, он вспоминал и  Марию. Вспоминал её смех, её глаза в полумраке номера, её голос в телефонной трубке. Боль уже была не острой, а тупой, ноющей, как боль в старом переломе при смене погоды. Он не пытался стереть эти воспоминания. Они были его частью. Его тайным сокровищем и его тайным крестом!

Однажды весной, год спустя после их последней переписки, он получил бандероль. Без обратного адреса, с почтовым штемпелем Петербурга. В ней была книга. Тонкий сборник стихов Бродского в английском переводе. На титульном листе было написано чёрными чернилами:

— «Для Леонида. Чтобы помнил о симфонии любви. М.»

И дальше для него её слова:

— Пространство делило нас, как разлука,
став для нас временем, пока мы не встретились вновь,
и потому, что время места не знает, разлука
оказалась опять любовью! Любовь  разлукой. И вновь…

Он закрыл книгу, прижал её к груди и долго смотрел в окно, где зацветала сейчас старая яблоня. Он не знал, встретятся ли они когда-нибудь снова. Не знал, что ждёт его впереди. Не знал, правильно ли он поступил, или просто струсил. Он знал только одно: в его жизни был этот  подарок. Последний, незаслуженный, ослепительный. И он его принял! И он его… вернул! Но свет от этого дара, как свет от далёкой, угасшей звезды, всё еще шёл к нему, освещая ему путь...

А дальше…
Дальше была жизнь. С её утренним кофе, работой в институте, разговорами с Аней о внуках (Даша уже  ждала ребёнка), осенними листьями во дворе, тихими вечерами. В этой жизни иногда звонил телефон, и сердце Леонида на мгновение замирало. Но это не была она. И он, вздохнув, продолжал делать то, что делал.
Жить...
Просто жить...
Неся в себе и тихую любовь к жене, и тихую память о той, другой любви,  невозможной, запретной, прекрасной, как последний луч заката перед долгой, тёмной и, возможно, очень спокойной ночью...