16. Павел Суровой Смех над бездной

  Горькое вино Сучавы (Молдавская западня)

 1563 год. Молдавия пахла осенью — тяжелым, терпким ароматом давленого винограда, прелой листвы и овечьей шерсти. Байда ехал по этой земле, и сердце его, истосковавшееся по вольному простору после московских застенков, на миг обманулось. После серых камней Кремля Молдавия казалась раем: белые церкви с расписными стенами сияли среди изумрудных холмов, а крестьяне, завидев казацкие бунчуки, кланялись до земли, видя в Вишневецком не завоевателя, а избавителя от деспота-волоха и турецкого ига.

— Посмотри, Дмитрий, — говорил ему боярин Томжа, скача по правую руку. Томжа был воплощением молдавского гостеприимства: в богатой бархатной капе, с маслянистой бородой и глазами, которые всегда казались увлажненными слезой умиления. — Народ ждет тебя. Яссы раскроют ворота, как только увидят твое знамя. Ты станешь господарем, который объединит наши земли с Сечью. О таком союзе будут петь ашуги!
Томжа щедро рассыпал обещания, как сеятель зерно. Он кормил казаков лучшими ягнятами, выставлял бочки старого вина, от которого кружилась голова и слабела бдительность. Но Байда, обычно чуткий к опасности, в этот раз был ослеплен великой мечтой. Он видел перед собой не корону господаря, а единый христианский вал от Карпат до Днепра, который навсегда похоронит амбиции султана.

 Предательство созрело ночью, под Сучавой. Лагерь казаков расположился в долине, окруженной густыми лесами. Байда сидел в своем шатре, разбирая карты, когда вошел Томжа. Боярин принес золотой кубок, инкрустированный бирюзой.
— За твое будущее величие, господарь Дмитрий! — пропел он, подавая вино.
Вино было густым, почти черным. Байда выпил, не заметив, как Томжа чуть заметно отступил к выходу. Спустя мгновение князь почувствовал, как земля уходит из-под ног. Тени в шатре начали двоиться, а руки стали наливаться свинцовой тяжестью. Это был не хмель — это был яд, вареный молдавскими знахарками из трав, что растут на старых могилах.
— Что это... — прохрипел Байда, пытаясь дотянуться до сабли, но пальцы не слушались.
В этот миг полог шатра разлетелся. Внутрь ворвались не воины, а целая толпа боярских слуг с тяжелыми сетями и цепями. За их спинами стоял Томжа, и его лицо больше не сияло добротой — оно превратилось в маску холодной, расчетливой подлости.
— Прости, князь, — усмехнулся боярин, лениво обмахиваясь платком. — Султан Сулейман предложил за твою голову столько золота, сколько не стоит вся твоя Хортица. Зачем мне господарь-рыцарь, который заставит нас воевать, когда я могу получить мир и богатство за твой труп?
Байда рычал, как раненый лев, пытаясь подняться. Даже отравленный, он был страшен. Он сумел сбить одного из нападавших ударом кулака, но на него навалились вдесятером. Сети опутали его, стягивая плечи и руки. В лагере снаружи уже гремели выстрелы — это люди Томжи, тайно приведшие отряд турецких всадников, вырезали спящих казаков.
— Подлец! — выплюнул Байда вместе с кровью. — Ты продал не меня, ты продал свою землю!
— Молдавия выстоит, — спокойно ответил Томжа, подавая знак связывать пленника крепче. — А ты, Вишневецкий, посмотришь на Стамбул в последний раз. Селим-паша уже ждет тебя у границы.
Байду, скованного по рукам и ногам тяжелыми железными кандалами, бросили в телегу, набитую соломой. Великого Гетмана везли через те самые села, где вчера ему рукоплескали. Он видел в щели телеги, как молдавские бояре уже делят его коней и оружие, как Томжа примеряет его заговоренную саблю.
Это было самое горькое мгновение в его жизни — не боль от цепей терзала его, а осознание того, что великая мечта о союзе разбилась о мелкую алчность предателя. Но даже тогда, лежа в грязи и бесчестии, Байда не сломился. Он смотрел на небо, которое над Молдавией вдруг стало черным от туч, и знал: за это предательство Томжа и все его родство еще заплатят казацкой сталью.
Впереди была дорога на Стамбул, к тому самому крюку, который уже ждал своего героя. Но прежде чем Байда покинул пределы Молдавии, он обернулся и проклял эту землю так, что, по преданию, в тот год в садах Сучавы высохли все виноградники.