Пирожное за двадцать две копейки

      
- Пирожки с повидлом стоили четыре копейки. Мои любимые.
     Моя Ира, необыкновенно добрый, понимающий человек, моя подруга, на несколько минут отправляется в путешествие на уже не обитаемый остров под названием Детство.
      А я – с ней за компанию, потому что нам по пути: держу телефонную трубку и вспоминаю эту жаренную в масле, с золотистой корочкой, пышную выпечку с упакованной в ней  сладкой начинкой янтарного цвета, которую давным-давно, в советские годы, опрометчиво названные кем-то временами застоя, продавали в каждом школьном буфете.
- Мама давала на питание нам, детям,  ежедневно по тридцать копеек, - продолжает Ирина, - Я экономила, откладывая монетки, и к концу недели удавалось накопить двадцать две копейки, на которые можно было купить пирожное «Картошка» или маленькую шоколадку (не помню название), а если пойти в другой магазин, то – и эскимо «Ленинградское». Я представляю, как стою перед витриной и выбираю, что взять.
       Ирина замолкает, будто пытается остановить чудесное мгновение, а потом продолжает, удивляясь:
- Это же надо! За неделю я умудрялась столько накопить! По копеечке!
        Она весело улыбается воспоминаниям, а я разделяю её беззаботное настроение. И, кажется, мы сидим рядышком, а вовсе не за тридевять земель, позволяющие себе свободно парить от тем глобального масштаба до  личных переживаний.
        Сколько мы дружим? Лет тридцать. Обе в один год пришли работать в одну школу. Ирина Анатольевна – учитель биологии, совсем недавно переехавшая из своего Красноярска в мой Омск, где я преподаю русский язык и литературу. Обе молоды, любим свою специальность, учеников, имеем общую компанию и, наконец, вынуждены справляться с настоящими трудностями девяностых. Мне с ней всегда было тепло и уютно. Сейчас мы обе на пенсии. Все эти десятилетия, даже когда я перебралась поближе к столице, мы знали друг о друге почти всё. А может, и больше, чем всё. Считаю, что мне очень повезло. Моя Ирина – человек умный и любознательный: она помнит старые публикации в научно-популярных журналах и уж тем более отслеживает современные открытия учёных, поэтому готова часами рассказывать о космосе и инопланетянах, о медицине и экономике, а  школьные «инновации» по праву подвергаются самым безжалостным атакам  критического мышления моей подруги.
      Ах, да! Пирожки с повидлом. В моём буфете они тоже продавались и стоили те же четыре, а пирожные – двадцать две копейки. Поскольку я сладкоежка, то позволяла себе купить песочное пирожное у тёти Вали, женщины сухонькой, в чистом переднике и с  большой тяжёлой корзиной из ивовых прутьев, откуда она доставала те самые, покрытые розовой глазурью, соединённые в один десерт пары небольших фигурных коржей. Всегда самые свежие, они таяли,  рассыпаясь во рту на множество замечательно приятных съедобных крошек. Такое удовольствия за двадцать две копейки я получала только в студенческие годы, по субботам, когда, возвращаясь домой к родителям, ехала, проголодавшись после занятий, на выходные. Тётя Валя, шустрая разносчица лет сорока пяти, быстро пробегала по вагонам электрички, предлагая немудрёный перекус. По-моему, эта работящая женщина потом ещё долгие годы радовала своим ассортиментом простых пассажиров пригородных поездов. Даже когда мне пришлось через много лет однажды повторить мой студенческий маршрут, вдруг послышался знакомый голос: « Пирожки, пирожное, вода!..» Это была она, тётя Валя, такая же, совсем не изменившаяся, как в годы моей юности.
       Когда-то по наивности казалось, что всё ещё впереди: и будут молодыми родители, и лучшие города и страны лягут к нашим ногам, и пирожные всегда будут стоить двадцать две копейки…
       Но нет. Покорив мир, мы теряем возможность наслаждаться тем, что когда-то  казалось таким обыкновенным. А, чтобы это осознать это, надо было прожить много лет.