Миссия Артемиды-3. Продолжение повести

В предыдущей части:
«Экипаж «Артемиды-2» — командир Джеймс Холлидей, пилот Мишель Рейес, специалисты Андрей Волков и Сая Токунага — отправился в облёт Луны. С орбиты они увидели, как на Земле начинается ядерная война и планета покрывается грибами взрывов атомных бомб. За 45 минут ядерный конфликт (США, Иран, Россия, НАТО, террористы) уничтожил Северное полушарие. Астронавты принимают решение возвращаться на землю прямо во время ядерного апокалипсиса но изменив курс. Капсула полетела к Новой Зеландии. Команду ждали посадка на воду, спасение адмиралом Томасом Кэррингтоном и лейтенантом Меган Тейлор на патрульном катере. Астронавты оказываются в Новой Зеландии — самом безопасном месте на Земле во время и после ядерного апокалипсиса. Там их застает ядерная зима.  Через 14 лет небо началось очищаться от сажи. Все это время астронавты живут на Южном и Северном острове, где помогают строить общество на принципах пацифизма, без армий и оружия. На пятнадцатом году четвёрка астронавтов начало готовить экспедицию на север на корабле «Дискавери» — миссию «Артемида-3», чтобы узнать, что осталось от Северного полушария.


ЧАСТЬ вторая. Продолжение.

Глава 1

Первым пунктом назначения команда миссии «Артемида-3» определила Австралию.
Переход от берегов Южного острова Новой Зеландии до юго-западного побережья Австралии занял у флотилии почти две недели. Ветер был попутным, но слабым, и Мишель Рейес то и дело поглядывала на паруса, которые теперь гордо вздымались над палубами всех трёх судов.
Идея оснастить корабли парусным вооружением родилась ещё на совете старейшин. Андрей Волков, помнивший лекции по устойчивой энергетике, первым заговорил об этом.
— Мы не можем полагаться только на топливо, — сказал он тогда. — Мы не знаем, что найдём в Австралии. Может быть, горы пустых бочек. А может быть, ничего. Паруса — это наша страховка.
Переоборудование «Дискавери» и двух малых кораблей заняло почти полгода. Старые мачты нашли в портовых складах, паруса сшили из брезента и прочной синтетической ткани, сохранившейся на складах. Получилось некрасиво, но, как выразился один из бывших яхтсменов, «идти будет».
— Дизельные двигатели у нас есть, — сказала Мишель, когда флотилия вышла в открытый океан. — Запас солярки — на три недели непрерывного хода. Но мы будем пользоваться им только в штиль или для манёвров. Всё остальное время — только ветер.
— Как в старые добрые времена, — усмехнулся Джеймс Холлидей, стоя у штурвала.
— В какие именно? — уточнила Сая Токунага, вышедшая на палубу подышать воздухом.
— До ядерной войны или до изобретения двигателя внутреннего сгорания?
— И те, и другие были неплохи, — ответил Джеймс. — Но сейчас мы создаём совершенно новые времена…

Когда «Дискавери» вошёл в воды, где некогда находился порт Перта, никто на палубе не мог сдержать удивлённого вздоха.
Город не лежал в руинах. С борта «Дискавери» наблюдалось движение в порту, то есть город жил. Он выжил и жил.
Уцелевшие высотные здания центра были очищены от копоти, их стёкла, пусть и не все, снова отражали бледное солнце. Внизу, на расчищенных улицах, двигались люди. Не одичавшие беженцы, не оборванцы, измученные новыми условиями постапокалипсиса — обычные люди. Кто-то вёл велосипед, кто-то нёс корзину с продуктами. Над крышами домов там и тут поднимались тонкие струйки дыма — не пожарищ, а печей и кухонь.
— Вы только посмотрите, — прошептала Мишель Рейес, стоя у штурвала.
— Они не просто выжили, — тихо сказал Андрей Волков. — Они даже отстроились.
Их встречали на пирсе, который был восстановлен настолько хорошо, что казался почти довоенным. Встречающий — высокий, загорелый мужчина с сединой на висках — представился как Кайл Моррисон, глава Координационного совета Западной Австралии.
— Добро пожаловать в Австралийскую Республику, — сказал он, пожимая руку Джеймсу. — Или, как мы сами её называем, «Земля за рекой».
— Республику? — переспросил Джеймс.
— Пришлось. Старое правительство рухнуло в первые дни после ядерного апокалипсиса на планете и его отголоска на нашем континенте. Слишком много иллюзий, слишком мало подготовки. Мы перегруппировались. Выбрали новых лидеров. И поклялись больше никогда не повторять ошибок прошлого.
Они шли по городу. Мишель, Андрей, Сая и Джеймс смотрели по сторонам, не веря своим глазам. На месте сгоревших кварталов выросли огороды. В здании банка теперь размещалась школа — через вновь вставленные окна было видно, как дети пишут мелом на досках. На площади, где когда-то стоял памятник, теперь был разбит общественный сад.
— Население? — спросила Сая.
— Около полумиллиона на всём западном побережье. Плюс ещё тысяч двести внутри континента. Восточное побережье... — Кайл покачал головой. — Там всё сложнее. Радиация, разруха. Но люди живут и там. Маленькими общинами, фермами. Связь с ними у нас есть, но она нерегулярная.
— А сельское хозяйство? — спросил Андрей. — Как вы справляетесь с ядерной зимой?
Кайл усмехнулся:
— Мы её почти не заметили. Серьёзно. Да, небо было серым. Да, снег выпадал даже летом. Но наша пшеница, наш ячмень, наш картофель — они росли. Медленнее, урожаи были меньше, но они росли. Как и предрекали когда-то учёные, Австралия и Новая Зеландия стали единственными местами на планете, где сельское хозяйство не умерло после ядерной катастрофы. Плюс скот, плюс рыба... мы не голодали. Хотя каждый получал регулярно определённую дозу радиации, все мы болеем, но это не уничтожило нас, как когда-то не убило всех переживших ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, взрыва на Чернобыльской атомной станции, трагедии Фукусимы.

— Не голодали, — повторила Мишель. — Это удивительно.
— Это не удивительно, это наука, — ответил Кайл. — А придя в себя после катастрофы, мы просто вовремя вспомнили, что Земля — это не только города и бомбы. Это ещё и почва, и вода, и ветер, и пусть не такое яркое, как прежде, Солнце. И начали заново. Благо, многое уцелело. Нам всем крупно повезло, если это уместно произносить в нашей ситуации.
Глава 2
Вечером они сидели в здании, которое раньше было университетской библиотекой, а теперь служило чем-то вроде парламента. Кайл Моррисон, несколько членов Совета и четверо астронавтов собрались вокруг длинного стола.
— Мы построили общество, в котором главная ценность — сотрудничество, — коротко сказал Кайл. — У нас нет частной собственности на землю, нет армии, полиция — только отряды общественной безопасности. И это работает. Преступность есть, но мы не казним, не сажаем на десятилетия. Изолируем на время, лечим, даём шанс.
Сая слушала и не верила своим ушам. Всё, что говорил Кайл, напоминало те разговоры у костра, которые они вели с пастором Робертом много лет назад.
— Вы построили утопию, — тихо сказала она.
— Нет, — покачал головой Кайл. — Мы построили реалию. Утопия — это когда мечтаешь о совершенстве. А мы просто пытаемся не повторять ошибок, которые уже однажды убили семь миллиардов человек.
На следующий день к флотилии присоединилась небольшая группа австралийцев, которые изъявили желание плыть дальше. Среди них была Лена Фостер, метеоролог, и Матео Перес, бывший военный лётчик.
— Мы хотим узнать, что там, за горизонтом, — сказала Лена, поднимаясь на борт «Дискавери». — Мы восстановили связь с Чили и Аргентиной. У них тоже есть выжившие. Но Панамский канал… Если он не работает. Нам нужно найти другой путь.
— Какой путь? — спросил Джеймс.
Матео развернул карту.
— Есть два варианта. Первый — через Южную Африку, вокруг мыса Доброй Надежды, а оттуда в Южную Америку. Долгий, опасный, но возможный. Второй — через Тихий океан, с остановками на островах.
— Острова? — переспросила Мишель. — Какие именно?
— Таити, остров Пасхи, Галапагосы, — перечислил Матео. — Если где-то и сохранились анклавы выживших, то именно там. Острова в Тихом океане — это природные ковчеги. У них есть вода, еда, изоляция. И они не были целями для ядерных ударов.
— Но есть проблема, — добавила Лена. — Если Панамский канал не работает. Даже если мы доберёмся до Центральной Америки, мы не сможем пройти на север. Придётся либо высаживаться на тихоокеанском побережье и идти через джунгли, либо огибать мыс Горн.
— А это опасно? — спросила Сая.

— Очень. «Ревущие сороковые» — не просто название. Там волны высотой с дом. Но это единственный морской путь из Тихого океана в Атлантический.
Джеймс задумался.
— А что, если не идти в Атлантику? Что, если остаться в Тихом океане и двигаться на север вдоль американского побережья?
— Можно, — кивнул Матео. — Но тогда мы рискуем наткнуться на радиоактивные зоны. Калифорния, Орегон, Вашингтон — все они были в списках целей.
— Значит, нам нужна информация, — твёрдо сказал Джеймс. — И лучший способ её получить — отправить разведку на одном из малых кораблей к берегам Центральной Америки. Узнать, что там, на месте.
— А основные силы тем временем пойдут в Южную Атлантику, — подхватила Мишель. — Через мыс Горн или вокруг Африки.
— Или разделимся, — предложил Андрей. — Один корабль — к Америке, второй — к Африке. Так мы увеличим шансы что-то найти.
Кайл Моррисон, присутствовавший при разговоре, покачал головой:
— Разделяться рискованно. У вас и так мало людей. Но если вы решите, мы дадим вам топлива и провизии на полгода. И людей — тех, кто захочет пойти с вами.
— Спасибо, — сказал Джеймс. — Мы подумаем и решим.
Глава 3
Сто шестьдесят третий день после отплытия из Новой Зеландии (или четырнадцать лет, четыре месяца и двенадцать дней после ядерного апокалипсиса).
Дневник Саи Токунаги:
«Австралия нас поразила. Она не руины. Она — надежда.
Кайл Моррисон и его люди построили общество, о котором мы мечтали у костров на Южном острове. Нет армии. Нет полиции. Нет частной собственности на землю. Только люди, которые работают, учатся, растят детей. И — удивительно — у них получается.
Я думаю о пасторе Роберте. Он сказал бы, что это и есть Царство Божие на земле. Не в смысле религии, а в смысле любви.
Мы стоим перед выбором: куда плыть дальше? Тихий океан и острова? Южная Атлантика и Африка? Или Центральная Америка, где, возможно, ещё теплится жизнь?
Я не знаю. Но я знаю одно: мы не одни. И это главное.
Завтра совет. Мы решим.
— Сая Токунага, врач. Борт «Дискавери»».
Вечером следующего дня команда собралась в кают-компании «Дискавери». На столе лежала карта мира, испещрённая пометками. Кайл Моррисон и несколько австралийских советников сидели рядом с астронавтами.

— Итак, — начал Джеймс. — У нас три варианта. Первый: двигаться на восток, к Южной Америке, через Тихий океан. По пути — остановки на островах: Таити, остров Пасхи, Галапагосы. Если где-то и сохранилась жизнь, то именно там — острова издревле служили убежищами. Дальше — либо через Панамский канал (если он работает), либо вокруг мыса Горн.
Второй: двигаться на запад, к Южной Африке, вокруг мыса Доброй Надежды. Оттуда — в Южную Америку или в Северную Атлантику.
Третий: разделиться. Один корабль — к Америке, второй — к Африке.
— Я против разделения, — сказала Мишель. — У нас три корабля, но «Дискавери» — самый большой и надёжный. Малые суда не предназначены для океанских переходов такой дальности.
— Согласна, — кивнула Сая. — Мы не можем рисковать людьми.
— Тогда что? — спросил Андрей. — Куда плыть?
Лена Фостер подняла руку.
— У меня есть предложение. Мы знаем, что Чили и Аргентина выжили. У нас с ними есть радиосвязь. Они подтвердили, что сельское хозяйство там не погибло, что люди живут. Вероятнее всего уцелели, ну хотя бы частично Эквадор, Колумбия, Венесуэла, может и Бразилия с Мексикой. Но никто ничего не знают о том, что находится к северу от них. Панамский канал, скорее всего, не работает.
— Если Панамский канал не работает, то почему, собственно? — переспросил Джеймс. — Это же просто водный путь, соединяющий океаны. Разве нельзя просто проплыть по нему?
Лена покачала головой:
— Не всё так просто. Панамский канал — это не канава. Это шлюзовая система. Корабли нужно поднять на двадцать шесть метров над уровнем моря до озера Гатун, а потом снова спустить. Эту работу делают огромные ворота и насосы, которые управляются с берега. Если по каналу ударили — а он всегда был стратегической целью, — шлюзы разрушены. Даже если сами ворота уцелели, без электричества и без лоцманов провести корабль через узкие камеры почти невозможно. Ошибка в несколько метров — и судно заблокирует проход или разобьёт стены. Кроме того, взрывная волна могла обрушить плотины, питающие канал водой. Без них озёра обмелеют, и канал превратится в мелкую реку. Так что да, если канал не работает — это не просто «административная проблема». Это технический коллапс.
— А если он всё же работает? — спросил Матео.
— Тогда это будет чудо, — ответила Лена. — Чудо, которое мы обязаны проверить.
— Значит, нам нужна разведка, — подвёл итог Джеймс. — Один из малых кораблей идёт к Панамскому каналу, чтобы проверить его состояние. А «Дискавери» и второй малый корабль идут к мысу Горн, огибают Южную Америку и заходят в Атлантику с юга.
— А если не работает? — уточнила ещё раз Мишель.
— Тогда мы пойдём через Атлантику к Африке, а оттуда — в Индийский океан и домой.
— Рискованно, — заметил Кайл Моррисон. — Но вы, ребята, не из тех, кто ищет лёгких путей.
Джеймс усмехнулся:

— Мы — астронавты. Мы привыкли к риску.
На рассвете флотилия снялась с якоря. «Дискавери» и один из малых кораблей взяли курс на юго-восток, к мысу Горн. Второй малый корабль, «Альбатрос», под командованием добровольца Томаса Блэка, отправился к Панамскому каналу.
— Встретимся через три месяца, — сказал Джеймс, пожимая руку Томасу. — Или на связи.
— Берегите себя, — ответил тот. — И не дайте себя съесть акулам и тем монстрам, что народились в результате радиации.
Кайл Моррисон и его люди стояли на пирсе, махая вслед уходящим кораблям.
— Знаете, — сказал Кайл, поворачиваясь к своему помощнику, — я думал, что мы, австралийцы, — самые отчаянные выжившие на планете. Но эти... они из другого теста.
— Да, в голове не укладывается — они видели Землю с орбиты. Видели, как она умирает. И теперь они хотят увидеть, как она воскресает — ответил помощник.
— Дай бог им удачи.
Флотилия медленно таяла на горизонте, унося с собой надежду на то, что где-то там, за океаном, есть другие люди. Другие ковчеги. Другая жизнь.
Миссия «Артемида-3» продолжалась.
Глава 4
«Дискавери» и его спутник — небольшой барк «Странник» — покинули австралийские воды на рассвете. Попутный ветер дул с юго-востока, надувая паруса туго, как грудь певца перед высокой нотой.
Но уже к полудню небо затянуло свинцовой пеленой. Ветер переменился, налетел с запада — холодный, колючий, несущий запах йода и чего-то ещё, отчего щипало глаза.
— Раньше здесь не было таких ветров, — сказала Лена Фостер, стоя у метеорологической станции, которую она соорудила из уцелевших приборов. — Я изучала архивы. Тихий океан называли Тихим не случайно. Постоянные пассаты, устойчивые течения. А теперь…
— А теперь он напоминает Северную Атлантику, — закончил Андрей Волков. — Нестабильный. Злой.
— Ядерная зима изменила всё, — добавила Лена. — Температура воды упала на несколько градусов. Солёность повысилась — из-за того, что меньше осадков. Меняются течения. Мы идём в неизвестность.
Мишель Рейес, стоявшая у штурвала, усмехнулась:
— Нам не привыкать. В неизвестность мы шли всегда. Даже когда летели к Луне.
— Тогда мы знали координаты, — возразил Джеймс Холлидей, поднимаясь на мостик. — А сейчас у нас только компас, секстан и звёзды.
— Как у древних полинезийцев, — улыбнулась Сая.
— У них не было ядерной зимы, — заметил Андрей.

Ночи стали холодными. Даже в каютах, утеплённых одеялами, температура опускалась до десяти градусов. Команда куталась в военные зимние куртки, найденные в австралийских складах, и грелась у маленьких печек-буржуек, установленных в общих помещениях.
— Я читал, что до катастрофы в этих широтах даже зимой было не ниже пятнадцати, — сказал Матео Перес за ужином. — А сейчас — плюс восемь. И это лето.
— А что будет зимой? — спросил кто-то из матросов.
У всех как по команде по телу пробежали холодные мурашки.
Долгие дни плавания тянулись однообразно. Вахта сменяла вахту, паруса переставляли по ветру, драили палубу и проверяли двигатели на случай штиля.
Свободное время коротали за чтением.
На «Дискавери» нашлась небольшая библиотека — книги, сохранённые с довоенных времён, найденные в руинах домов, принесённые выжившими. Здесь были и старые детективы, и научная фантастика, и философские трактаты, и поэзия.
— У нас был целый шкаф, — сказала Лена, показывая на полку. — Я читала по две-три книги в месяц. Это спасало.
— От чего? — спросила Сая.
— От безумия. Когда ты читаешь, ты переносишься в другой мир. Мир, где ещё есть порядок, логика, надежда. Даже если это выдумка.
Андрей Волков предпочитал научно-популярную литературу. «Физика будущего» Каку, «Краткая история времени» Хокинга, «Краткая история времени» Хокинга, «Астрофизика. Троицкий вариант» Штерна и Рубакова, старые журналы «Scientific American».
— Я всё думаю снова и снова, все эти годы, — сказал он однажды вечером, сидя с книгой в рубке. — Мы собирались строить базы на Луне. Отправлять людей на Марс. А в итоге не смогли уберечь даже собственную планету.
— Не смогли, — согласился Джеймс. — Вопрос в другом: могли ли мы? Или это было неизбежно?
Мишель, листавшая потрёпанный томик стихов, подняла голову:
— Ничто не неизбежно. Просто мы не захотели останавливаться.
Глава 5
На двадцать третий день плавания ветер усилился до штормового. Волны вздымались выше борта, захлёстывая палубу. «Дискавери» и «Странник» шли в кильватере, держась друг от друга на расстоянии видимости.
— Мы приближаемся к «ревущим сороковым», — крикнула Лена, перекрывая шум ветра. — Это предсказуемо. Здесь всегда штормило.
Мишель, стоявшая у штурвала, стиснула зубы. Корабль слушался, но каждое движение требовало усилий.
— Держим курс, — сказала она. — Мы пройдём.
— Мы проходили и не такое, — ответил Джеймс. — Помнишь посадку в Тасмановом море?

— Помню. Тогда у нас были парашюты. Сейчас паруса.
Они рассмеялись. Сквозь страх, сквозь усталость. Потому что смех — это тоже оружие против тьмы.
А впереди, за тысячу миль от них, уже поднималась из океана скалистая громада мыса Горн — самой южной точки Америки. Там, за ней, лежала Атлантика. Неизвестность. Возможно, новые выжившие.
И надежда.
Глава 6
Пока «Дискавери» и «Странник» брали курс на мыс Горн, второй малый корабль флотилии — «Альбатрос» — медленно уходил на северо-восток, к берегам Центральной Америки.
«Альбатрос» был меньше «Странника», всего двадцать метров в длину, с одной мачтой и вспомогательным дизелем. В прежней жизни он служил прогулочной яхтой для богатых австралийцев, а теперь нёс на себе шесть человек экипажа и надежду на то, что Панамский канал всё же можно пройти.
Командовал «Альбатросом» Томас Блэк, бывший капитан торгового флота, коренастый мужчина с вечно небритой щетиной и цепким взглядом. Ему было под пятьдесят, он потерял жену и дочь в первый день катастрофы — они остались в Сиднее, куда пришёлся один из ударов.
— Я не хочу мстить, — сказал он, когда его спросили, почему он вызвался в эту опасную экспедицию. — Я просто хочу знать, зачем всё это было.
Вторым по старшинству шёл Оскар Нгуен, вьетнамец по происхождению, родившийся и выросший в Мельбурне. До войны он работал инженером-механиком, чинил корабельные двигатели. Именно он перебрал дизель «Альбатроса» в австралийском доке, выменяв нужные детали на несколько ящиков консервов.
Третьим был Сэм Гаррис, молодой парень лет двадцати пяти, который в момент катастрофы учился на моряка в колледже Перта. Он был самым жизнерадостным в команде — шутил даже в самый сильный шторм, играл на самодельной гитаре и постоянно рассказывал анекдоты из довоенной жизни.
— Если я перестану смеяться, — говорил он, — значит, я умер. А я не хочу умирать. Я хочу увидеть новую Америку. Или хотя бы новую Панаму.
Четвёртым был Станислав «Стэн» Ковальчук, пожилой мужчина шестидесяти пяти лет, отец ещё одного члена экипажа — Евы Ковальчук. Стэн был украинцем, родившимся в Киеве, но ещё в девяностые уехавшим в Канаду, а оттуда — в Австралию. Он работал электриком, а в свободное время писал стихи, которые никто не читал.
— Война пришла за мной и в Канаду, и в Австралию, — говорил он с горькой усмешкой. — От неё было не убежать.
Ева Ковальчук, дочь Стэна, была самым молодым членом экипажа «Альбатроса». Ей было двадцать семь лет, она родилась в Виннипеге, но детство провела в Австралии. Смуглая, с тёмными вьющимися волосами и зелёными глазами, унаследованными от матери-канадки, она была радисткой — и единственной, кто умел обращаться со старым коротковолновым передатчиком.
— Если мы потеряем связь, — говорил Томас Блэк, — она нас найдёт. Или мы её.

Но Ева думала не только о связи.
Она думала об Андрее Волкове.
Они познакомились в Австралии, за месяц до отплытия. Андрей, как специалист по радиационному контролю, проверял австралийские склады на предмет заражения. Ева, помогавшая разбирать старую радиоаппаратуру, случайно оказалась в том же ангаре.
— Вы кто? — спросил он, увидев её в комбинезоне, с паяльником в руках.
— Та, кто чинит вот это вот всё, — ответила она. — А вы?
— Тот, кто измеряет всё подряд дозиметром.
Они рассмеялись. Потом разговорились. Ева узнала, что Андрей — русский, из Москвы. Андрей узнал, что Ева — украинка по отцу, родившаяся в Канаде. В старом мире это могло бы стать проблемой — страны их предков воевали друг с другом, ненависть разжигали годами.
Но здесь, в новом мире, это не имело значения.
— Вы не злитесь на меня за то, что русские сделали в Украине? — спросил Андрей однажды.
— А вы не злитесь на меня за то, что украинцы сопротивлялись? — ответила Ева. — Мы не наши страны. Мы просто люди, которые выжили. И если мы начнём делить друг друга по паспортам, мы ничем не лучше тех, кто нажал на кнопки.
Андрей тогда долго молчал, а потом сказал:
— В России у меня остались мать и сестра. Я никогда не узнаю, живы ли они.
— А у меня в Киеве — тётя и двоюродные братья, — ответила Ева. — Я тоже не узнаю.
Они посмотрели друг на друга, и в этот момент между ними вспыхнуло то, что в старом мире называли «романом», а в новом — просто «жизнью». Они встречались в маленькой комнатке на окраине Перта, в доме, где Ева жила с отцом. Читали друг другу стихи. Смеялись. Плакали. Говорили о будущем.
— А что, если мы не выживем? — спросила она однажды.
— Выживем, — ответил Андрей. — Мы уже выжили. И, может быть, когда-нибудь русские и украинцы поймут, что воевать им было не за что. Если из них там, конечно, кто-то уцелел.
Она поцеловала его в щёку.
— Ты наивный, Андрей. Но это мило.
Когда началось формирование экспедиции, они оказались на разных кораблях. Андрей был нужен на «Дискавери» — он отвечал за радиационный контроль и связь. Ева была нужна на «Альбатросе» — она единственная могла обеспечить связь на дальних расстояниях.
— Мы не можем плыть вместе, — сказал как-то Андрей. — Если мы будем рядом, мы будем думать только друг о друге. А это не совсем правильно.
— Я знаю, — ответила Ева. — Но я буду ждать. Каждый день. Каждый час.
— Я тоже.
Они поцеловались на пирсе, под серым небом, украдкой от взглядов матросов.

Глава 7
«Альбатрос» шёл на север вдоль западного побережья Австралии, а потом повернул на северо-восток, в открытый океан. Ветер был слабым, но устойчивым, и парус наполнялся равномерно.
Ева сидела в рубке, настраивая рацию. Она слушала эфир — шипение, треск, редкие обрывки голосов. Иногда удавалось поймать сигналы с островов: Фиджи, Вануату, Соломоновы острова. Люди там выжили, но их было мало, и они боялись выходить в эфир, но иногда делали это, чтобы убедиться, что они не одни.
— Это не наша цель, — сказал Томас Блэк. — Мы идём к Панамскому каналу. Если он работает — мы передадим весть на «Дискавери» и встретимся в Карибском море.
— А если нет? — спросил Оскар.
— Тогда мы попробуем пройти через Магелланов пролив или вокруг мыса Горн. Но это долгий путь.
Ева слушала и думала об Андрее. Там, где он, — «ревущие сороковые», шторма, холод. Она молилась — не Богу, которого давно разлюбила после катастрофы, а просто тому, что называла «судьбой», — чтобы его корабль выдержал.
По вечерам, когда солнце садилось в океан (бледное, тусклое, но всё же прекрасное), она выходила на палубу и смотрела на запад. Там, за горизонтом, через тысячи миль, шёл «Дискавери». Она представляла Андрея, стоящего у штурвала, или читающего книгу в кают-компании, или спорящего с Мишель о политике.
— Я жду тебя, — шептала она. — Только вернись.
Сэм Гаррис однажды заметил её слёзы и подошёл.
— Эй, Ева, не грусти. Мы все кого-то ждём. Я вот жду, когда найду банку ананасов. Консервированных. Шучу.
— Ты не умеешь шутить, Сэм.
— Умею. Просто ты не смеёшься.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Спасибо.
Дневник Евы Ковальчук
«Не знаю, какой день. Потеряла счёт. Мы идём на север. Ветер слабый, но парус держит. Океан спокойный — слишком спокойный для этих широт. Наверное, ядерная зима изменила и течения, и ветра.
Я думаю об Андрее. Каждую минуту. Иногда мне кажется, что я слышу его голос в треске рации. Но это помехи. Или мой собственный мозг играет со мной.
Отец говорит, что я должна быть сильной. Что любовь — это не слабость, а сила. Но почему же тогда она делает меня такой уязвимой?
Если мы встретимся в Карибском море, я скажу ему: «Больше никогда не оставляй меня». И пусть вся команда слышит. Мне всё равно.

Я перестала бояться смерти после того, как увидела горящий Мельбурн. Но я боюсь потерять его.
Ева Ковальчук, радист. Борт «Альбатрос»».
На «Дискавери», за тысячи миль от «Альбатроса», Андрей Волков сидел в своей каюте и смотрел на фотографию. Фотографию Евы — единственную, которую ему удалось сохранить.
Она была сделана в Перте, за несколько дней до отплытия. Ева смеялась, ветер развевал её волосы, а на заднем плане виднелись руины портовых складов. Странная, нелепая фотография. Но для Андрея она была дороже всех звёзд на небе.
— Ты думаешь о ней? — спросила Сая, заглянув в каюту.
— Всегда, — признался Андрей. — Я понимаю, что это глупо. Мы взрослые люди. У нас миссия. Но я не могу выкинуть её из головы.
— Не надо выкидывать, — сказала Сая. — Любовь — это не помеха. Это то, ради чего мы выживаем. Если бы не Таро, я бы давно сошла с ума.
— А если она не дождётся? Если «Альбатрос» не дойдёт?
— Дойдёт. Томас Блэк — тёртый калач. А Ева — лучший радист, которого мы могли найти. Они справятся.
Андрей кивнул, но сомнения не покидали его.
Он вспоминал их последний вечер в Перте. Они сидели на крыше заброшенного дома.
— Расскажи мне о Луне, — попросила Ева.
— Она серая и скучная, — ответил он. — Без атмосферы, без жизни. Но когда мы облетали её, Земля висела над горизонтом — голубая, живая. Мы передали этот снимок на Землю, и перед самой катастрофой он облетел все интернет-ресурсы и стал одним из самых популярных снимков на планете. На короткое время. Я никогда не забуду этот вид, эти кадры.
— А я никогда не забуду тебя.
Он поцеловал её, и в тот момент ему показалось, что время остановилось.
А потом наступило утро, и они расстались.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
— Я буду ждать, — ответила она.
Теперь он держал это обещание, как штурвал в шторм.
На пятнадцатый день плавания, когда «Дискавери» уже входил в «ревущие сороковые», радисты приняли слабый сигнал. Андрей, дежуривший у рации, вдруг услышал знакомый голос, искажённый помехами, но узнаваемый.
«Дискавери… это „Альбатрос“… мы в двухстах милях к северу от острова Пасхи… идём по графику… всё в порядке… Ева…»
— Ева! — закричал Андрей, вскакивая. — Я слышу тебя!

Но сигнал оборвался. Помехи. Или расстояние. Или просто каприз атмосферы.
— Они живы, — сказал он, выходя на палубу. — «Альбатрос» жив.
Джеймс хлопнул его по плечу.
— Я же говорил. Они справятся.
— Но она сказала «Ева»… Она знала, что я слушаю.
— Конечно знала. Она тебя любит.
Андрей посмотрел на запад. Там, за горизонтом, шёл «Альбатрос». И где-то там, в рубке связи, сидела Ева и тоже смотрела на восток.
— Мы встретимся, — прошептал он. — Обязательно.
Через три месяца, если всё пойдёт по плану, «Альбатрос» и «Дискавери» должны были встретиться в Карибском море, у берегов Панамы или где-то неподалёку. Но никто не знал, что их ждёт. Работает ли Панамский канал? Есть ли выжившие в Центральной Америке? Не сожжены ли джунгли радиацией?
Эти вопросы мучили Еву каждую ночь.
Она лежала на своей койке, слушала, как поскрипывают переборки, и представляла встречу. Андрей сойдёт с «Дискавери». Она побежит к нему, обнимет, и они будут стоять так долго-долго, не говоря ни слова.
— А потом? — спросил её однажды Сэм.
— А потом мы вернёмся в Новую Зеландию. Или в Австралию. И будем жить. Просто жить.
Сэм улыбнулся:
— Звучит романтично. В любом случае, я желаю тебе счастья, дочка.