17. Павел Суровой Смех над бездной

  Багряный закат над Босфором (Путь в бессмертие)

 Стамбул встретил Вишневецкого неистовым ревом толпы. Город, казалось, вывернулся наизнанку: на плоских крышах, на балконах и в узких проулках теснились тысячи людей, желавших увидеть «Хортицкого Шайтана». Байду везли в открытой железной клетке, скованного так тяжело, что каждое движение отзывалось звоном цепей. Его одежда превратилась в лохмотья, лицо было покрыто пылью и запекшейся кровью, но он сидел, выпрямив спину, и смотрел поверх голов беснующейся черни. В его глазах, выцветших от дорожного зноя, всё еще плескалась синь днепровских порогов.

 Султан Сулейман, прозванный Кануни (Законодателем), принимал его не в тронном зале, а на открытой террасе дворца Топкапы, откуда открывался вид на залив Золотой Рог. Старый падишах, чье величие клонилось к закату, долго молчал, рассматривая своего заклятого врага. Рядом с ним, в тени колонн, замерла Хюррем — её лицо, когда-то прекрасное, теперь напоминало маску из слоновой кости, в которой тлели угольки неугасимой ненависти к «той, другой».

 — Ты снова здесь, Дмитрий, — голос Сулеймана был едва слышен из-за шума фонтанов. — Но на этот раз за тобой не придут казачьи чайки. Молдавия продала тебя, Польша забыла, а Москва прокляла. У тебя ничего не осталось, кроме этой клетки.

 Байда усмехнулся. Губы его треснули, но голос прозвучал чисто и твердо:

— У меня осталось то, чего у тебя никогда не было, султан. У меня есть Воля, которую нельзя заковать в цепи. Мои кости останутся здесь, но мой дух уже на Хортице. Он в каждом шелесте камыша, в каждой пуле, что отливают мои сыновья. Ты убиваешь человека, но ты создаешь Бога, которого твои янычары будут бояться больше, чем грома.

 Сулейман медленно поднял руку.
— Мы не убьем тебя быстро. Мы дадим тебе время подумать о твоем Боге и твоей Белой Розе.

 Казнь была назначена на стене крепости Галата. Это было изощренное безумие: в каменную кладку был вмурован исполинский стальной крюк, загнутый вверх. Палачи, огромные немые нукеры, подняли Байду над бездной и с силой опустили его на это острие. Крюк вошел под ребро, пронзая плоть, но не задевая сердца — османы были мастерами в искусстве затягивать агонию.

 Мир для Дмитрия вспыхнул ослепительно белым светом, а затем окрасился в багрянец. Боль была такой, что воздух застрял в легких раскаленным свинцом. Но он не закричал. Толпа внизу, ждавшая воплей мольбы, вдруг затихла. В этой жуткой тишине над Босфором раздался странный звук — это Байда смеялся. Хрипло, сквозь кровавую пену, но это был смех победителя.

 Три дня и три ночи он висел над заливом. Солнце выжигало его глаза, жажда раздирала горло, а чайки, почуяв кровь, кружили совсем рядом. Но Байда не молчал. Он пел. Это не была молитва, это была казацкая дума — о вольной степи, о синем море, о далекой Анне и о том, что смерть — это лишь шаг домой.

 Янычары, стоявшие в карауле на стенах, начали шептаться. Они видели много смертей, но никогда не видели такого величия. Рассказывали, что некоторые из них бросали ему вверх кусочки лепешек и пытались добросить мех с водой, веря, что в этом человеке живет дух древних титанов.

 На четвертый рассвет, когда небо над Стамбулом стало нежно-розовым, Байде показалось, что море расступилось. Из тумана, сверкая веслами, выходила бесконечная вереница чаек. На главной, окутанная сиянием, стояла Анна. Она не была старой — она была той самой девушкой из Луцка, с золотыми косами и сапфировыми глазами. Она протягивала к нему руки, и в её ладонях сиял рубиновый перстень.

— Пора, Дмитрий, — услышал он её голос сквозь гул в ушах.
Сулейман, не в силах больше выносить этот поющий призрак на стене своей столицы, приказал стрелкам прекратить это. Град стрел взвился в воздух, прошивая измученное тело. Байда дернулся в последний раз, его голова упала на грудь, но на губах застыла слабая, торжествующая улыбка.

 В тот же миг, как гласит легенда, на Хортице разом зацвели все яблони в саду Анны, хотя стояла глубокая осень.

 Тело Байды турки сбросили в море, боясь, что даже его могила станет местом паломничества. Но они опоздали. Вишневецкий перестал быть плотью. Он стал песней, он стал ветром, он стал тем самым «Байдой», который в народной памяти будет вечно висеть на крюке, проклиная царей и славя волю.

 А далеко на севере, на скалах Днепра, пятеро сыновей и две дочери подняли свои кубки, глядя на юг. Они не плакали. Они знали: их отец не умер. Он просто ушел за пороги, чтобы ждать их там, где нет ни цепей, ни предательства, ни тиранов.
Эпилог: Кольцо Белой Розы Спустя месяц в покои Анны на Хортице вошел старый евнух Григорий, бежавший из Стамбула. Он молча положил на стол маленький сверток. Когда Анна развернула его, на её ладонь выпал рубиновый перстень — поцарапанный, со следами морской соли, но всё еще огненно-красный. Анна надела его на палец, подошла к окну и посмотрела на реку.
 
— Мы победили, Дмитрий, — прошептала она. — Мы победили.