Пять пророчеств Нострадамуса - 2

"Пять пророчеств Нострадамуса - 1" http://proza.ru/2026/04/12/558

8 АПРЕЛЯ

День ожидался непростым. Поэтому я встала раньше обычного, быстро умылась и оделась. Еще до подъема  прошла в дортуар шестиклассниц, где меня встретили m-lle Рейнвальдт и вторая классная дама - m-lle Б у й н и ц к а я. Всегда забавно видеть их вместе настолько они разные и непохожие друг на друга. Рейнвальдт - женщина лет пятидесяти очень высокого роста, с грубым голосом и грубыми манерами. Со своими подопечными она особо не церемонится – покрикивает на них, то и дело отчитывает, правда на прекрасном французском языке. Что до m-lle Буйницкой, то это миловидная шатенка, небольшого роста, необыкновенно изящная, с благородными манерами и деликатным, ровным обращением.

В семь часов раздался звонок и начались обычные утренние процедуры. Под нашим наблюдением девочки одевали предназначенные для гимнастических упражнений костюмы, мягкие туфли и шли в умывальню. Каждая должна была исполнить установленный распорядкам ритуал: почистить зубы, помыть шею и обтереться до пояса холодной водой.

Вслед затем, пришла очередь гимнастики. Без четверти восемь прозвенел звонок, призывающий на общую молитву, а в восемь все собрались в столовой. По случаю поста завтрак был довольно скудный – кружка теплого чая и булка без масла. M-lle Рейнвальдт потребовала общего внимания, представила меня своим подопечным и сразу вслед за тем уехала.   

После чая девочки переоделись в форменные камлотовые платья. В девять, как обычно, начались классы. На первом уроке дежурила m-lle Буйницкая, а я в это время следила за уборкой  в дортуаре. Среди служительниц, протиравших полы, заметила Настю, но ни о чем с ней разговаривать не стала.

Из дортуара я отправилась на урок русской литературы. Его проводил наш самый молодой и самый модный учитель русской словесности Глазков. Он умен и начитан, недурен собой и имеет много поклонниц в разных классах. Но при этом излишне самолюбив. Оттого подлинной душевной близости между ним и его ученицами никогда не было и не будет.

Должны были проходить «Мцыри» Лермонтова. Но прежде Глазков решил проверить, как ученицы усвоили вчерашний урок. Вызывал по журналу девочек одну за другой и задавал им вопросы. Среди прочих поднял с места маленькую Таню Рунге. Я ее приметила еще прежде, поскольку она была одна из немногих, кто не пошел на утреннюю гимнастику, сославшись на головную боль. Рунге и вправду выглядит болезненно-хрупкой. А ее продолговатое бледное личико с прозрачными голубыми глазами в обрамлении русых с золотом волос кажется фарфоровым, почти что кукольным. И, как оказалось, внешность в данном случае совсем не обманчива. Все вопросы учителя остались без ответа. Рунге только беспомощно оглядывалась по сторонам, словно ожидая поддержки. Пышная девочка в очках за ее спиной громким шепотом стала подсказывать. Впрочем, подсказки эти не имели ничего общего с правильными ответами и делались из злого озорства. Только Рунге или от глупости, или от наивности стала повторять эти явные нелепости. Наградой ей был общий смех, недовольство учителя и низкая оценка. Оправдывать Рунге я не могла, однако выходка ее одноклассницы мне понравилась еще меньше. О каком товариществе здесь можно говорить! Кроме того, сидя за столом классной дамы, сбоку от девочек и от учителя, я могла видеть то, чего не видели за спинами остальные. Хотя, как я уже сказала, неверные ответы исходили от крепенькой и краснощекой девочки, сидевшей сразу за спиной Рунге, придумывала их не она, а ее соседка по парте. Именно она являлась заводилой. Во внешности ее было что-то восточное:  смуглая, кожа, темные на прямой пробор волосы, черные полукружия бровей, но самое главное – большие темные глаза под тяжелыми веками. Несколько раз она поворачивалась в мою сторону, и я ловила на себе ее прямой смелый взгляд. 

Едва прозвенел звонок и учитель покинул класс, я подошла к соседкам Рунге. Оставив совершенно без внимания ту, что была крупнее и в очках, я обратилась к ее подруге:

- Vous avez agi de maniere deshonorante, Mademoiselle. Honte!*
Голова ее дернулась, словно я дала ей пощечину. Сквозь смуглую кожу проступил яркий румянец.

- Je ne comprends pas de quoi vous parlez, Mademoiselle**… - начала она.
- Vous comprenez tous parfaitement***, - оборвала я. - Ayez le courage de repondre de vos actes. Ne vous cachez pas derriere le dos de quelqu'un d'autre.****

Я вышла из класса, прежде чем она нашлась, что ответить, и отправилась в учительскую комнату. M-lle Буйницкая была там.  Я описала все происшедшее. Она выслушала меня внимательно, но, кажется, совсем не удивилась.

- Понимаю, о ком вы говорите, Мари, - сказала она. – Ту, что в очках, зовут Клеопатра Надервель. Она дочь генерал-майора Евгения Николаевича Надервеля. А маленькая и смуглая – это Наташа Кирсанова, дочь генерал-лейтенанта Дмитрия Ефимовича Кирсанова.

Вот так неожиданно для себя я впуталась в настоящий «генеральский заговор», потому что и сама Таня Рунге, как оказалось, вовсе не так проста, как можно подумать. Правда, ее отец генерал-майор Рунге ушел из жизни года два назад, но зато мать, баронесса Рунге, женщина с большими связями и, насколько я смогла заключить, большими деньгами. M-lle Буйницкая сообщила мне все эти сведения с отстраненным видом, как человек не желающий вмешиваться в чужие дела. Осталось понять, зачем я сама поспешно вмешалась в дрязги между воспитанницами, так явно обозначив, на чьей я стороне.

В 12 с четвертью прозвенел звонок на завтрак. Я вернулась в класс, велела своим кофулькам строиться парами и повела их на первый этаж. При входе в столовую нам пришлось обождать, пропуская вперед «белые» и «голубые» классы. Наконец все собрались вокруг своих столов, но не занимали места, пока девочки из  II класса не пропели «Чертог Твой вижду, Спасе мой». Трапеза наша, как и во все дни поста, была скорее скудной, чем скромной (гречка с картофельными котлетами, постный пирожок с грибами и компот из сухофруктов) и не заняла много времени. После молитвы воспитанницы разошлись по классам, чтобы одеваться на прогулку.

Как и договаривались с m-lle Буйницкой, я отправилась со своими девочками на переднюю площадку, усыпанную светлым песком и удобную для всяких игр. Справа и слева на ней два высоких столба гигантских шагов, лежат колеблющиеся бревна, закрепленные одним верхним концом. Аллея, обсаженная старыми ивами, ведет к большой круглой беседке. По обе стороны от аллеи  большие лужайки, окаймленные группами густых кустов. Помню с каким удовольствием мы прятались в них, играя в разбойники. Старались отыскать птичьи гнезда и по секрету показывали друг другу. На пение какой-нибудь пташки девочки сбегались кучами и слушали ее с замиранием сердца. Воистину, эта свободная беготня (вместо чопорной прогулки по мосткам, всегда парами, практиковавшейся со времен Екатерины Великой) – одно из самых памятных нововведений, сделанных светлейшей княжной Ливен после того, как она стала начальницей в институте.

Нынешние воспитанницы не сильно от нас отличаются. Похожие друг на друга как сестры в своих одинаковых плюшевых саках с аграмантами, они сначала рассыпались на меленькие группки, а потом затеяли игру в горелки. Заводилой выступила чернявая живая девочка – кабардинка Таужан Алтадукова (кстати, тоже дочь генерала). Так же, как и мы когда-то, воспитанницы выстроились парами и дружно затянули неизменную на все времена песенку: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»
Я оглянулась в поисках Рунге. Она сидела на бревнышке. Одна с куклой в руках. Кроме нее никто не взял на прогулку игрушек, да я и сомневаюсь, что шестиклассницы вообще возятся после уроков с куклами. По правде сказать, Рунге тоже не играла. Просто сидела и с застенчивой улыбкой наблюдала, как горельщица Алтадукова, подвижная словно молодой сеттер, с азартом преследует одну из своих подруг. Шапку она обронила, и темные косы летали вокруг ее плеч подобно длинным собачьим ушам. Визг и смех далеко разносились по саду.

Кирсанова и Надервель не участвовали в игре. Наверно, считали подобное времяпрепровождение пустым ребячеством. Окруженные четырьмя или пятью девочками, они стояли в отдалении и вели между собой оживленный разговор. Иногда бросали в мою сторону недружелюбные взгляды. Не иначе, перемалывали мне косточки.
После прогулки занятия продолжились. Я подменяла m-lle Рейнвальдт на уроке естествознания.  Учитель физики Будде - плотный старик с черными бровями - увлеченно  рассказывал об электричестве и о том, что в следующем году газовые лампы в нашем институте заменят электрические. Его слушали внимательно, хотя и с некоторым недоверием.

В 5 часов классы закончились. Я отвела девочек в столовую, где их ожидала скромная трапеза: постные щи, вареная картошка, квашенная капуста с укропом, постный пирожок и кисель. Тут пришлось столкнуться с еще одним проявлением злого озорства. Кто-то (подозреваю, что это была толстушка-Надервель) подбросил в тарелку Рунге веточку укропа. Увидев в своих щах зелень, та не стала больше ничего есть. Я напрасно старалась ее уговорить и между прочим сказала, что в четверг, когда приедет ее мама,  я расскажу, что дочка плохо кушает. Рунге покачала головой. «Моя мама редко меня навещает, - сказа ла она с виноватой улыбкой. – Думаю, в четверг она тоже не приедет».

Обычно после обеда – время отдыха: повсюду раздается музыка, пение, в зале танцуют, многие воспитанницы просто расхаживают по коридорам, беседуя друг с другом. Но на страстной все эти развлечения отменены. Под моим наблюдением девочки занялись приготовлением уроков. Поскольку в классе по вечерам всегда достаточно шумно, кто-то устроился с учебником за шкафом, кто-то отправился в певческую. Таким образом прошло время до чая и вечерней молитвы. После неё девочки на короткое время предоставлены сами себе. Поднявшись в дортуар, сбросив тяжелые камлотовые платья и переодевшись в «собственные» длинные юбки (поверх грубых холщовых «институтских») и закутавшись в теплые, тоже «собственные» платки, они как бы освобождаются от ежеминутного надзора старших. Этот неписанный институтский закон соблюдался даже в ту пору, когда в Смольном царили муштра и казенщина. И не мне, бывшей институтке, его нарушать. К тому же надо было успеть приготовиться к задуманному мной вчера evenement secret*****. Я отправилась в учительскую комнату, сделала все надлежащие записи в журналах, потом посидела немного в нашей гостиной. Болтая с другими пепиньерками и наскоро занося события минувшего дня в дневник, я постаралась незаметно выведать о планах Насти. По вечерам она нередко подрабатывает в прачечной и гладильной, где всегда есть  чем занять лишнюю пару рук и где работа не прекращается до 10, а порой и до 11 часов вечера. Мои ожидания подтвердились. Значит решено!   Не буду откладывать задуманное на завтра. Ведь с каждым пройденным днем вероятность того, что мне удастся вернуть портрет становится меньше.

ТРЕМЯ ЧАСАМИ ПОЗЖЕ

Уже глубокая ночь. Все мои товарки спят. А я решила описать, что произошло за истекшие после моей последней записи часы. Все равно я так взволнованна, что не смогу сразу заснуть.

Итак, около 9 часов я зашла в дортуар к своим кофулькам и велела всем ложиться. Девочки, перецеловавшись и перекрестивши друг друга, послушно стали расходиться по своим постелям. Дортуарная девушка подставила табуретку под висящие под потолком газовые рожки и уменьшила в них свет. Дортуар утонул в полумраке. Осталась  только тусклая ночная лампа, под темным зеленым колпаком. Я зашла в комнату m-lle Рейнвальдт и прилегла, не раздеваясь, на кровать поверх одеяла. Дверь оставалась открытой, но из дортуара не доносилось никаких звуков. Не было разговоров, не слышалось быстрого шороха босых ног, когда девочка быстро перебегает в кровать подруги. Через полчаса я осторожно вошла в дортуар. Тридцать головок неподвижно покоились на подушках. Отовсюду доносилось сонное дыхание. В другое время я бы, конечно, отнеслась к этому с подозрением. В годы моего институтского детства мы не раз обманывали таким образом свою классную даму: дожидались, пока она уйдет из дортуара, а потом вскакивали с постелей, устраивали ночной бал или заводили общий разговор.

Прежде всего я прошла в наш «салон», заглянула в умывальню, чулан. Насти нигде не было. Но я хотела иметь полную уверенность в том, что мне никто не помешает. Поэтому я сбежала по черной лестнице на погребной этаж и прошла через прачечную в гладильню.  Вокруг раскаленной плиты за столами работали пять или шесть девушек. Настя была среди них.  На полу возле каждой стояла большая корзина с влажными простынями и наволочками. Некоторые из-за жары сбросили платья, оставшись в одних холщовых рубахах. По всему выходило, что им, дабы выполнить дневной урок, надо трудиться еще не меньше часа. Так что времени у меня было больше, чем достаточно.
Итак, я вновь поднялась на второй этаж, прошла в умывальню, а оттуда проскользнула в небольшой чуланчик, где обычно ночевала Настя, чиркнула о стену спичкой и зажгла свечу. Здесь хранились тряпки, щетки, скребки, швабры, большие бутыли с раствором буры, которые Настя заливала в сливные отверстия раковин, чтобы уничтожить неприятный запах из труб, кулечки с содой и брикеты хозяйственного мыла. Здесь же стояла узкая койка, на которой Настя проводила ночь. Я встала на колени и вытащила из-под кровати ее сундучок. На крышке висел замок, но это меня не смутило. Как-то раз я застала Настю за выкладыванием своих вещей и заметила, где она прячет ключ. Сверху в сундуке лежали Настины рубашки, чулки, аккуратно свернутая шаль, ее воскресное платье, кофта. Я все это выложила на пол, стараясь запомнить расположение каждой вещи. Ниже хранились коробки и мешки, заполненные различными туалетными вещами: булавками, шпильками, гребенками, зубными щетками и кусками туалетного мыла. Каждая классная дама выдает по нескольку раз в год все эти вещи в свой дортуар. Однако многие воспитанницы, особенно из числа аристократок, не пользуются ими, получая все необходимое из дома, а казенное раздают дортуарным девушкам. Для них это служит небольшой прибавкой к достаточно мизерному жалованию.

В поисках портрета мне пришлось перебирать содержимое каждой коробки, опорожнять мешки и вновь их заполнять. Увы, портрета нигде не оказалось. Внезапно мое внимание привлекли громкие, истошные крики. Я прислушалась. Неужели это из дортуара шестого класса? Что же там могло произойти? Самые невероятные предположения, одно страшнее и нелепее другого полезли мне в голову. Уже не думая ни о каком порядке, я поспешно запихала все мешки и коробки обратно в сундук, побросала как попало белье и одежду и задвинула сундук обратно под кровать. Не помню даже, вытащила ли я ключ из замка. Впрочем, это и не важно, так как Настя, конечно же поймет, что кто-то копался в ее вещах. Скорее всего, никакого шума из-за этого она поднимать не станет, поскольку ничего не пропало. Однако свои выводы, конечно, сделает. Больше ее не получится обыскать. Жалко, что мне помешали закончить. А может быть, Настя и не брала портрет? Уж и не знаю, что теперь думать.

 Я очень торопилась, но все равно опоздала. Когда вбежала в дортуар, m-lle Буйницкая уже была там. Она стояла на коленях и тщетно пыталась успокоить Таню Рунге. Объятая невыразимым ужасом, та буквально вырывалась из ее рук и не переставала громко кричать. Как ни странно, мое появление подействовало на нее успокаивающе. Взгляд стал более осмысленным. Она замолчала, только громко всхлипывала. Грудь ее судорожно вздымалась и опускалась. Миновало, наверное, не менее десяти минут, прежде чем она пришла в более или менее нормальное состояние.  M-lle Буйницкая уложила Рунге обратно в кровать и укрыла одеялом. Только после этого она обратила внимание на остальных воспитанниц. Никто не спал. Все девочки соскочили с кроватей и молча наблюдали за происходящим. На лицах их читались страх и растерянность. Признаться, я понятия не имела, как вести себя в сложившихся обстоятельствах, но  m-lle Буйницкая была великолепна.

- Надервель, Барсова, Кирсанова, Чепурнова, Алтадукова, Демор пройдите в мою комнату, - приказала она, - все остальные – в постель! Никаких разговоров, никаких обсуждений! Кого увижу или услышу, тот будет завтра объясняться с самой Maman!

Ее приказ был незамедлительно исполнен. Через минуту все воспитанницы лежали под одеялами в своих кроватях. В сопровождении шести девочек мы прошли в комнату m-lle Буйницкой. Она указала мне место на краешке кровати, сама села в кресло и обратилась к стоявшим вдоль стены шестиклассницам:

- Итак, что у вас произошло?
- Ничего особенного! – ответила за всех Кирсанова. Если она и была поначалу обескуражена разразившемся скандалом, то теперь вполне овладела собой и держалась с полным хладнокровием. – Мы рассказывали друг другу истории…
- Кто рассказывал? – уточнила  m-lle Буйницкая.

Кирсанова не ответила, только повела плечом.
- Мы должны были рассказывать по очереди, - ответила вместо нее Алтадукова. – Но успела рассказать одна только Наташа…
M-lle Буйницкая устремила строгий взгляд на Кирсанову.
— Значит, вместо того чтобы спать вы опять стали пересказывать друг другу эти нелепые байки про оживших мертвецов и призраков?

Кирсанова кивнула.
- И что это за история?
- Ничего особенного, - отозвалась Надервель. – про Белую Монахиню.
- Хорошо! – сказала m-lle Буйницкая. - Я хочу услышать ее. Рассказывай!
Кирсановой пришлось подчиниться. Усмехнувшись, она начала свое повествование. Поначалу нескладная речь сделалась вскоре гладкой и свободной. Рассказывала она хорошо, эмоционально, меняя тембр голоса и подлаживаясь под особенности речи каждого из персонажей. Так что даже я была под конец увлечена.

ИСТОРИЯ О БЕЛОЙ МОНАХИНЕ

В царствование государя Павла Петровича на благородной половине Смольного воспитывалась дочь одного капитан-исправника. Звали ее Саша Азанчевская. Держалась она всегда замкнуто, на глаза учителям не лезла, больше молчала, чем говорила. Но одна подруга у нее все-таки была - дочь отставного гвардии-поручика Феня Чоглокова. В те времена, так же, как и теперь, едва дежурная классная дама удалялась в свою комнату, девочки вылезали из-под одеял. Тут начинались задушевные разговоры и рассказы. Многим нравились чувствительные истории про светских красавиц и влюбленных в них кавалеров, но более всего влекли к себе рассказы другого рода – про нечистую силу, про колдунов, про приведения. Благо и рассказчица у них в дортуаре имелась – Катя Мордвинова, шустрая и смышленая девочка, дочь известного генерал-поручика.

Как-то вечером между девочками зашел разговор о Белой Монахине. Будто бы по ночам с нею иногда сталкивались насельницы корпусов бывшего Смольного монастыря.   Белой ее называли оттого, что таинственная женщина являлась в длинной белой сорочке с длинными рукавами. Тех, кому довелось повстречаться с Белой Монахиней, особенно пугал неподвижный, пронзительный взгляд ее больших черных глаз. Он проникал, казалось, до самой глубины души.

Пока другие болтали, Мордвинова сидела с таинственным выражением на лице и не мешалась в спор. Наконец она сказала:

– Конечно, mesdames, Белая Монахиня существует! Вот какую историю рассказывала о ней моя старшая сестра, вышедшая из института два года назад.

Вскоре после воцарения государыни Екатерины Алексеевны открылся Смольный монастырь. Многое тогда еще в корпусах оставалось недоделанным, а главный собор стоял, как и теперь, закрытый и весь в лесах.

Среди первых монашек оказалась девушка-сирота из купеческой семьи. На самом деле она никогда не хотела быть затворницей, потому что очень любила  одного юношу. Но родственники страшно сердились на нее за это. Они не желали даже слышать о свадьбе, ведь тогда девушке пришлось бы выдавать приданное. Вместо этого ее заставили постричься.  Только девушка не покорилась и не порвала со своим возлюбленным. Иногда юноша тайком пробирался в монастырь и встречался с монахиней в недостроенном соборе. Она надеялась, что однажды он похитит ее и увезет навсегда из Петербурга. Юноша между тем не спешил исполнять это желание. Он был человек небогатый и, по правде говоря, сильно рассчитывал на купеческое приданное. Когда эти замыслы расстроились, он, хотя и продолжал навещать девицу, но при встречах горько жаловался на злую судьбу. В самом деле, говорил он, что могло их ждать впереди, кроме нищеты и унижений? «Хорошо! – отвечала ему монахиня, - я поняла, чего ты хочешь от меня! Постараюсь исполнить твое желание. Незадолго до своей кончины государыня Елизавета Петровна пожаловала нашему монастырю изысканные и дорогие церковные сосуды (государыня ведь сама мечтала постричься здесь, да не успела из-за многих дел). Я знаю, что в ризнице хранится большой потир из чистого золота, разукрашенный драгоценными каменьями.  Ради нашей любви я украду этот потир, а ты переплавишь его и продашь. Так мы добудем необходимые нам деньги!»

Святотатственный замысел пришелся возлюбленному по душе. «Принеси мне этот потир! - воскликнул он, - и мы с тобой тотчас обвенчаемся». Монахиня так и поступила: улучшила момент, когда настоятельница находилась в отлучке, и выкрала из шкафа золотой сосуд.

 Ближайшей  ночью влюбленные уговорились бежать из монастыря. Они рассчитывали, что настоятельница хватится сосуда не ранее следующего воскресения. Однако та зашла за какой-то надобностью в ризницу и обнаружила пропажу. Тотчас всех монахинь подняли с постелей. Сразу открылось, что одной из сестер недостает.
Естественно, настоятельница связала два эти события. Она стала строго допрашивать келейницу беглянки, и та со слезами покаялась, что знала о любовной связи, но не донесла об этом матери-настоятельнице. Указала она и место, где обычно встречались юноша и девица. Не теряя времени, настоятельница велела окружить собор.

Все произошло так быстро, что влюбленным не удалось скрыться. Не успела монахиня сбросить ненавистную ей рясу, чтобы сменить ее на мирское платье, как послышались громкие голоса, засверкали факелы. Юноша спрятался под строительным корытом, а девица, чтобы укрыться от сестер стала карабкаться вверх по лесам. Добравшись до самого купола, несчастная оступилась в темноте, сорвалась с высоты и разбилась насмерть.

Настоятельница испугалась, что ей придется отвечать за смерть своей монахини. Она велела вынести тело погибшей из храма и тайно закопать его в саду.  Тогда и открылось, что покойница сжимает в руках золотой потир. Настоятельница хотела его забрать, да не смогла разжать пальцев. Кто-то из сестер вызвался сбегать за топором, только настоятельница не позволила. Перекрестилась и сказала:

«Несчастная погубила ради этого кубка свою душу. Будь он проклят! Пусть остаётся с ней навсегда». Так ее и схоронили вместе с украденным потиром. И где находится та могила никто теперь не знает. Ведь никто из родни даже не вспоминал о девице. Ее бывший возлюбленный тоже никому не рассказал о происшедшем. Так как помочь погибшей он уже не мог, а самого его за любовную связь с монахиней и соучастие в краже могли и наказать. Вскоре он навсегда уехал из Петербурга.

И все бы хорошо, да только с некоторых пор в темных коридорах Смольного и на черных лестницах стали сталкиваться с призраком Белой Монахини.  Говорят, что это бродит по зданию института неприкаянная душа погибшей грешницы…

На этом история Мордвиновой закончилась, но разговоры про Белую Монахиню среди воспитанниц продолжались потом не одну неделю. Многие говорили, что ни за что бы не согласились с ней встретиться. Одна только Чоглокова думала иначе.

 «Как это глупо! – сказала она своей подруге, - закопать золотой потир в землю».
«А что бы ты сделала?» - спросила Азанчевская.

«Я бы отдала его моему отцу, чтобы он мог выкупить наше заложенное имение, ведь я знаю, что моя семья сильно нуждается в деньгах».

«Мне кажется, это грех», - сказала Азанчевская.

«Глупости! – не согласилась Чоглокова. – Грех был украсть этот потир из церкви, а помочь нуждающимся – это  добродетель. Будь у меня такая возможность, я бы не испугалась».

Спустя несколько дней у девочек были музыкальные занятия после вечерних классов. Здания Смольного института тогда еще  не возвели. Воспитанницы жили в Восточном корпусе бывшего монастыря. Музыкальные комнаты, в которых экзерсировались институтки, располагались в самом дальнем его крыле и соседствовали с Северным корпусом. Прежде в этом корпусе обитались мещаночки из Александровской половины (пока для них не построили собственное училище), а потом – монахини. Но к тому времени всех их переселили во Вдовий дом. Так что Северный корпус большей частью пустовал в ожидании ремонта. Окна его по вечерам оставались темными. И вообще, угол тот представлял из себя достаточно глухое место, ведь собор по-прежнему стоял недостроенным. 

Чоглокова и Азанчевская занимались каждая в своей крошечной селюльке, где мог только поместиться старинный рояль и круглый табурет перед ним. Когда Азанчевская отыграла свой урок, на улице было уже темно. Остальные воспитанницы собирали ноты и спешили в столовую к вечернему чаю. Но Чоглокова продолжала под стук метронома разыгрывать какой-то трудный пассаж. Азанчевская в ожидании подруги пристроилась возле окна. Она смотрела на темную громаду Северного корпуса и вдруг воскликнула:
«Смотри! В доме напротив кто-то есть».

Чоглокова соскочила с табурета и прижалась лицом к стеклу. «Ничего не вижу! - призналась она. – Померещилось, небось».

 «Ничего не померещилось! – возразила Азанчевская. – Просто свет забивает».

Она прикрутила газовый рожок, и Чоглокова сразу заметила на втором этаже Северного корпуса бледное желтое пятно, которое медленно перемещалось от одного окошка к другому, словно кто-то со свечой в руке переходил из комнаты в комнату. 
«Странно все это, - сказала Чоглокова, - пойдем посмотрим? Ты ведь не боишься?»
Саше Азанчевской не хотелось никуда идти, но признаться, что ей страшно она тоже не пожелала. Девочки поднялись по лестнице на второй этаж, проскользнули через слабо освещенную мерцающими огоньками лампадок Екатерининскую церковь и оказались в длинном коридоре Северного корпуса. Сначала им показалось что он пуст, но потом двери одного из классов бесшумно раскрылись и показалась женщина во всем белом со свечой в руке. Она повернула в сторону северо-западной башни, неспеша прошла по коридору несколько десятков шагов, потом остановилась возле какой-то двери и, прежде чем исчезнуть, посмотрела в их сторону. 

Девочки замерли, объятые ужасом. Обе подумали в эту минуту о Белой Монахине. Разглядеть они ее как следует не разглядели, ведь она была достаточно далеко от них. Отметили только белую сорочку и необычайно плавную походку, словно она не шагала по полу, а скользила над ним. Когда белая фигура пропала, девочки бросились бежать. Свой обратный путь до музыкальных комнат и далее – до столовой они проделали гораздо быстрее, чем прежде. Никому об этом происшествии они рассказывать не стали, но между собой обсуждали его не раз.

«Это ОНА, - сказала Азанчевская, как только сумела отдышаться, - та самая женщина, о которой рассказывала Мордвинова! О, Боже! Как она меня напугала! Никогда больше не останусь одна в своей селюльке».

Чоглокова не стала с ней спорить, но дала себе обещание, что впредь не позволит страху взять над собой верх. Всякий раз, когда ей удавалось ускользнуть от классной дамы (обычно это бывало после обеда, когда полагалось приготовлять домашние уроки), Чоглокова незаметно пробиралась в Северный корпус. Однажды она проходила через нижние музыкальные комнаты и вдруг услышала сверху игру на пианино. Но кто же мог там находиться, ведь никаких экзерсировок сегодня не намечалось? Чоглокова тихонько поднялась по лестнице. Из-за двери доносилась трагическая музыка. Чоглокова попыталась ее открыть, но не смогла. Тогда девочка встала на колени и заглянула в замочную скважину.   В комнате было темно. Однако Чоглокова разглядела за пианино женщину в белом. Та доиграла свою пьесу, а потом  повернула голову и пристально посмотрела в сторону двери. Чоглокова бросилась бежать. Вечером она рассказала подруге о новой встрече с Белой Монахиней.

«Какой ужас! – воскликнула Азанчевская. – Зачем ты ходишь туда одна? Зачем ты ее дразнишь?».

«Ты ничего не понимаешь! – возразила Чоглокова. – Стала бы она играть свои пьесы, если бы желала тишины и покоя? Совсем наоборот, это она ищет встречи. Сегодня я узнала у m-lle Фон-Фалькенштейн (так звали их классную даму), что раньше монахини жили в Северном корпусе на втором этаже. Как раз там, где мы в первый раз ее увидели! Она приглашала нас к себе!  Хочешь, отправимся вместе?»

«Ни за что! - отказалась Азанчевская. – Не желаю даже думать об этом. Да и тебе не советую».

«Как хочешь!» - сказала Чоглокова. Больше они на эту тему не говорили, и вообще с тех пор отношения между ними стали более сдержанными. Близости и задушевных разговоров на кровати после отбоя больше не случалось.

Но Азанчевская продолжала наблюдать  за подругой. Вскоре она поняла, что Чоглокова лелеет в душе какой-то замысел. Порою вечером, когда другие воспитанницы разбредались по дортуарам и классным комнатам и садились за выполнение заданных уроков, Чоглокова незаметно исчезала. Училась она хорошо, неизменно получала у преподавателей за свои ответы по 10-12 баллов. Поэтому классная дама не старалась контролировать каждый ее шаг. Недолгие отлучки до поры оставались незамеченным. Но однажды вечером m-lle Фон-Фалькенштейн обвела взглядом класс, девочек, сосредоточенно повторявшим по своим тетрадкам дневной урок, и спросила: «А где же Чоглокова? Я не видела ее с самого обеда».
Воспитанницы бросились искать пропавшую и вскоре обнаружили Чоглокову в своей кровати в дортуаре. Забираться под одеяло до отбоя, не сняв к тому же платья как сейчас, так и тогда было строго запрещено. M-lle лично явилась, чтобы отчитать нарушительницу, однако состояние девочки вызвало у нее тревогу. Чоглокова была бледна и тиха, лишь глаза у нее лихорадочно блестели. Классная дама коснулась губами ее лба и почувствовала жар. Тотчас вызвали институтского врача доктора Штренге. Осмотрев Чоглокову, он велел отвести ее в лазарет. 

Навещать больных не разрешалось, а вести об их самочувствии доходили до одноклассниц с большим запозданием через третьи руки (в основном через дортуарных девушек, имевших свои связи с лазаретной прислугой). Именно таким образом Азанчевская получила однажды записку от больной. «Приходи сегодня ночью ко мне в лазарет, - писал Чоглокова. – Глаша тебя проведет. Пожалуйста, не отказывайся! Мне больше не к кому обратиться». Тайком проникнуть в лазарет, да еще ночью – дело нешуточное. За такое нарушение дисциплины вполне могли исключить из института. Но дружба – прежде всего! Азанчевская согласилась без колебаний.
Вечером она легла в свою постель и притворилась спящей. После полуночи Глаша, которая по тогдашнему обычаю спала здесь же в дортуаре, шепотом попросила девочку следовать за собой. Азанчевская, как была в ночной рубашке и ночной кофте выскользнула вслед за ней в коридор. Не говоря ни слова, они проделали весь путь до дверей лазарета, где их встретила Глашина приятельница – одна из лазаретных сиделок. Прежде, чем пропустить Азанчевскую внутрь, она взяла с нее слово хранить все происшедшее в тайне, ведь, «если все раскроется», она лишится места. Девочка пообещала молчать даже в том случае, если ее будет допрашивать сама начальница. Наконец ее пропустили в отделение для младшеклассниц.

Чоглокова, заметно похудевшая после их последней встречи, порывисто обняла подругу, а потом заговорила, быстро роняя слова, словно боялась, что ее прервут:
«Спасибо, спасибо, что не побоялась прийти ко мне! Знаю, чего это тебе стоило, но мне и вправду нужна твоя помощь. Ты должна взять его себе, хранить у себя, пока все не закончится…»

«Что взять? Что должно закончиться? Я тебя не понимаю», - отвечала Азанчевская.
«Золотой кубок, ты должна спрятать его у себя!».

«Тот самый? - спросила изумленная Азанчевская. – Но как он к тебе попал?»
«Не важно! Главное сохрани его. Сделай одолжение!»

Азанчевская отстранилась от больной и покачала головой.

«Нет! – сказала она твердо. – Я ничего не сделаю, пока ты не объяснишься».
«Ах, какая ты скучная! – воскликнула Чоглокова сердито. – В кои-то веки попросила тебя сделать такой пустяк, а ты упрямишься».

«Упрямлюсь, потому что ты скрытничаешь. Откуда у тебя царицын потир? Где ты его нашла?»

«Ну хорошо, расскажу, если ты такая любопытная, - сердито тряхнула головой Чоглокова. - Только кубок этот не царицын! Я расспрашивала отца Андрея (конечно, не прямо, а вообще) и он мне сказал, что, если церковного сосуда в ризнице нет и по описям он нигде не числится,  значит и храму он больше не принадлежит. Так что кубок этот мой и только мой! Отдам его папеньке, чтобы он мог выкупить наше имение, заплатить долги. Спасу свою семью от нищеты. Неужели ты откажешься мне в этом помочь?»

Азанчевская хранила молчание, и Чоглоковой пришлось начать свою историю.

«Я уже давно подумала, - призналась она, - что у Белой Монахини есть до меня какое-то дело. Догадываюсь почему она выбрала именно меня. Ведь только я одна из всех вас проявила интерес к проклятому кубку. И когда я это поняла, то перестала бояться. Я пробиралась в Северный корпус, когда там никого не было и ожидала ее появления. Несколько раз я различала в полумраке ее бледную фигуру, чаще всего в конце коридора на втором этаже, там, где мы ее встретили в первый раз. Но она никогда не приближалась ко мне, а когда я сама шагала навстречу, исчезала в стене или просто растворялась в воздухе. В конце концов я решила, что ее не устраивает время и место. До отбоя в институте шумно и многолюдно. И потом, место, на которое Монахиня желала привести меня, скорее всего не в бывшем сестринском корпусе, а где-то на улице. Поэтому в ближайшее полнолуние я дождалась, когда все уснут, и уже после полуночи незаметно выбралась из дортуара. Парадные двери, конечно, были заперты. Но я воспользовалась черным ходом, через который обычно заносят дрова для печей. Дверь отпиралась изнутри, и я без труда выбралась в старый монастырский сад на берегу Невы. Там я стала ждать, спустя какое-то время увидела белую фигуру впереди и пошла вслед за ней. Она быстро плыла по залитым лунным светом аллеям. Я едва поспевала за ней. Но когда начинала отставать, она останавливалась и поджидала меня. Так мы добрались до южной стены. Монахиня довела меня до угловой юго-восточной башенки. Здесь она кивнула мне головой и пропала, словно сквозь стену прошла. А я остановилась и осмотрелась. Ты ведь знаешь эту башенку? Она в самой дальней и глухой части парка. Классные дамы не любят здесь гулять. Да и смотреть особенно не на что. Строили стену еще при государыне Елизавете Петровне. За прошедшие годы башенка изрядно обветшала. Деревянная дверь давно сгнила. Но я не стала заходить внутрь, ведь свечи при мне не было, а в темноте я бы ничего не разглядела».

    «Как ты не испугалась? – удивилась Азанчевская. – Одна среди ночи в парке с призраками. Мне кажется, я бы от страха умерла. И что было дальше?».
 
«В следующие дни мне удалось добыть огарок свечи и огниво, - продолжила рассказ Чоглокова. – Взяла я также небольшую лопатку из сарая, где хранились инструменты садовника. Все это спрятала в парке под кустами. Ночью я вновь выбралась из дортуара и отправилась прямо к башне. Вошла внутрь, зажгла свечу и стала осматриваться. Ничего интересного я там, впрочем,  не нашла. Башню давно использовали как склад и укрывали в ней от дождя мешки с мелом для побелки. На втором этаже тоже лежал какой-то хлам. Честно говоря, я была разочарована. Ведь разыскать что-то в таком бардаке, да еще ночью  было немыслимо. Подняв над головой свечу, я осматривала стену и вдруг, обернувшись, увидела прямо перед собой Белую Монахиню. Никогда еще мне не доводилось сталкиваться с ней так близко. Смотрела она пристально, не мигая, так что взгляд ее проникал, казалось, в самую душу.  Мне стало не по себе. И тут Монахиня топнула ногой и пропала, словно провалилась сквозь землю. Я присела на корточки и стала рассматривать кирпичный пол. Вскоре я заметила, что, хотя кирпичи плотно подогнаны друг к другу, они не скреплены в этом месте раствором, как будто пол разбирали, а потом собрали вновь. С немалым трудом при помощи лопатки мне удалось вытащить один кирпич. Дальше дело пошло легче. Разобрав кладку, я стала копать, и где-то на глубине в пол-аршина наткнулась на сверток. Это был золотой кубок, завернутый в мешковину. После этого я засыпала яму, уложила кирпичи на место, а кубок унесла с собой и спрятала в нашем старом тайнике — в дупле дуба у набережной».

Когда Чоглокова закончила, Азанчевская некоторое время молчала, обдумывая эту необычную историю. А потом спросила: «И  что теперь делать?»

«Окажи мне услугу, - попросила Чоглокова. – забери потир себе, а когда все кончится, вернешь мне обратно».

«Не понимаю, какой в этом смысл, - сказала Азанчевская. – Ты что-то не договариваешь».

«Просто мне надо отдохнуть, - ответила Чоглокова. – Выспаться, собраться с силами…» 

«А кто тебе сейчас мешает?»

«Монахиня, - призналась Чоглокова. – После того, как я нашла потир, она буквально меня преследует. Ночью я открываю глаза и вижу ее сидящей в ногах моей постели. Я смотрю в окно и вдруг замечаю ее лицо: прижавшись к стеклу, она наблюдает за каждым моим движением. И день ото дня Монахиня становится все более нетерпеливой, все более злой. Мне кажется, она замышляет что-то нехорошее».

«Может быть, она сердится из-за того, что ты взяла кубок себе? – предположила Азанчевская. – Присвоила, а не отдала обратно в церковь?»

«Глупости! -  рассердилась Чоглокова. – Я же тебе сказала, что кубок давно никому не принадлежит. Кто нашел, тот и хозяин!»

Азанчевскую ее слова не убедили. Увидев, что она колеблется, Чоглокова встревожилась.

«Я открыла тебе свою тайну. Доверилась, как подруге, - сказала она. – Ты ведь меня не предашь? Никому не расскажешь, где я спрятала потир?»
«Не расскажу, хотя уверена, что ты не права!»

«Поклянись жизнью своей мамы!»

Азанчевской очень не хотелось давать такую страшную клятву. Но Чоглокова так волновалась, так ее умоляла, что в конце концов она согласилась. После этого девочки попрощались и расстались.

 Конечно же Азанчевской не стоило вмешиваться в эту историю, которая до той поры ее совершенно не касалась. Очень опасно вступать во взаимоотношения с призраками и выходцами с того света! Уже на другой день бедная девочка поняла, в каком положении она оказалась. Во время завтрака в столовой неожиданно появился доктор Штренге. Он о чем-то пошептался с начальницей. Начальница тотчас удалилась в сопровождении двух инспектрис и нескольких надзирательниц. Все воспитанницы насторожились. Хотя никто не подал вида, тот час несколько человек из младших классов были отправлены «на разведки». Скрываемая старшими тайна вскоре просочилась из лазарета и благодаря дортуарным девушкам распространилась среди учениц. Новость была неожиданная и без всякого сомнения ужасная: ночью в своей постели в лазарете умерла Чоглокова! Узнав об этом, Азанчевская едва не лишилась чувств. Мысль, что она была последняя, кто видел Чоглокову живой, потрясла ее. К ее переживаниям примешивалась и немалая доля ужаса. Ведь ничего не говорило во время их встречи, что Чоглокова тяжело больна и находится при смерти.
Следовательно, кончина ее была насильственной!

И действительно, вечером Мордвинова под большим секретом рассказала своим соседкам по дортуару, что в институт приезжал чиновник из уголовной палаты и что в ходе следствия подтвердились худшие подозрения, возникшие у доктора Штренге, как только он увидел тело своей пациентки: Чоглокова была задушена ночью в своей постели.

«Кто же мог совершить это злодеяние?» - задались вопросом институтки.

Оказалось, что полицейские  взяли под арест истопника, работавшего в лазарете.
«Да только ничего это не значит, - уверенно заявила Мордвинова, - потому что убийца не он».

«А кто же тогда?» - спрашивали девочки. Но Мордвинова хранила многозначительное молчание и делала загадочное лицо.

 Действительно, на другой день истопника отпустили, поскольку тот всю ночь просидел в трактире, вдали от института, что и подтвердили несколько свидетелей.
Тогда девочки стали вновь приставать к Мордвиновой с вопросами.

«Что здесь долго рассуждать, mesdames, - сказала та. – Я уверена, что это сделала Белая Монахиня!».

«Что ты такое говоришь! – воскликнула Азанчевская. – С какой стати этому призраку убивать бедную Феню? Да и как это вообще может произойти?»

«Какая-то причина, конечно, была, - согласилась Мордвинова. – И мне она не известна. Чоглокова была девочка скрытная. Если с кем она и делилась секретами, так только с тобой! А насчет того, может или не может Белая Монахиня убивать, то тут нет никаких сомнений: может! Знаете башенку в стене ограды в дальнем конце парка? Так вот лет двадцать тому назад в этой башне нашли тело задушенного садовника. Кто его убил, так и не удалось узнать. Однако точно известно, что как раз в то время несколько раз рядом с башней замечали призрак Белой Монахини. А поскольку до этого Монахиня ни разу в Смольном не объявлялась, то одно связали с другим. Думаю, этот садовник копался в саду и потревожил прах погибшей монашки. За это он и поплатился!»

Не все слушательницы согласились с рассказчицей. Но Азанчевская сразу ей поверила. История с садовником хорошо дополняла рассказ Чоглоковой. По крайней мере, теперь можно было объяснить, каким образом проклятый кубок оказался в парковой башне. Садовник нашел его, когда копал какую-нибудь клумбу и поплатился за это жизнью. Потом потир нашла Чоглокова и тоже поплатилась за это жизнью. Оба были задушены. Теперь только она одна знает, где спрятан кубок. Как же поведет себя Белая Монахиня?

Увы, Азанчевской не пришлось долго ждать ответа на этот вопрос. Спустя день или два она встала среди ночи по нужде. Выйдя из дортуара в коридор, она вдруг увидела приближающуюся к ней белую фигуру. Это была Монахиня! Азанчевская бросилась бежать и с криком ворвалась в дортуар. Все девочки повскакивали с кроватей. Прибежала из своей комнаты m-lle Фон-Фалькенштейн в ночной рубашке. Ей с трудом удалось успокоить рыдающую Азанчевскую, которая все твердила о Белой Монахине. Кажется, вот тут было бы самое время все рассказать про проклятый кубок! Но Азанчевская ни словом о нем не упомянула. Ведь она поклялась покойной Чоглоковой жизнью своей матери. И теперь она знала, что подобные клятвы – дело нешуточное.

Наконец все успокоились, и остаток ночи прошел спокойно. Однако это было только начало! На следующий день класс отправился на урок естествознания. Вел его учитель, выпускник Дерптского университета. Уроки его очень нравились воспитанницам. Во-первых, потому что сам преподаватель был молод и хорош собой. А во-вторых, потому что предмет его был интересный. К тому же учитель сопровождал свой рассказ демонстрацией наглядных опытов. В тот день он рассказывал об атмосферном давлении и хотел продемонстрировать перед ученицами знаменитый опыт Торричелли. Азанчевской, которая была дежурной, велели принести барометр. Но когда та вошла в подсобку, где хранились физические приборы, посуда для химических опытов и реактивы, то неожиданно увидела внутри Белую Монахиню. Азанчевская испустила истошный крик, упала на пол и стала биться в истерике. M-lle Фон-Фалькенштейн первая подбежала к несчастной, заглянула в подсобку, но никого там, конечно, не увидела. Напрасно Азанчевска описывала во всех подробностях ужасный облик призрака. Ей никто не поверил. Вызвали доктора Штренге и тот после короткого осмотра велел препроводить Азанчевскую в лазарет. Девочка пришла от этого решения в ужас.

«Умоляю вас, миленький доктор! – закричала она. – Не запирайте меня в лазарете! Она ждет меня там. Она задушит меня также, как несчастную Чоглокову».

«Кто тебя ждет? Кто тебя задушит?» - удивилась m-lle Фон-Фалькенштейн.
«Белая Монахиня, конечно!»

«Глупости! – рассердилась классная дама, - tu dis n'importe quoi******!
Стыдитесь, ведь вы уже большая девочка».

Все слезы и мольбы оказались напрасными. Несчастную Азанчевскую отвели в лазарет и оставили одну в той самой палате, где двумя днями ранее была убита ее подруга. Невозможно описать ее ужас и отчаяние. С замирающим сердцем считала она минуты уходящего дня. Страшная ночь неумолимо приближалась. Служительница принесла ужин, но Азанчевская к нему даже не притронулась. Дневная суета в институте постепенно замирала, в окнах гас свет и вскоре все огромное здание погрузилось в сон. Не спала одна только Азанчевская. На стене под иконой мерцала лампадка, не давая сгуститься полному мраку. В страшных историях, которые рассказывала по вечерам Мордвинова, герои, чтобы уберечь себя от нечистой силы часто прибегали к защите магического круга. У Азанчевской был с собой кусочек мела, и она решила им воспользоваться: поставила посреди комнаты стул и обвела вокруг него  круг диаметром около сажени. Потом забралась с ногами на стул и зажмурила глаза. «Буду всю ночь читать «Отче наш» - решила она, - и не буду смотреть по сторонам!»
Так она сидела и бормотала про себя час, а, может быть, два. Время уже было далеко за полночь. Азанчевская приоткрыла глаза и осторожно осмотрела пол вокруг себя. Никого! Тогда она немного приободрилась, приподняла голову и посмотрела в окно… Крик ужаса замер у нее в горле. Снаружи на подоконнике она увидела белую фигуру. Это была монахиня. Прижавшись к стеклу лицом, она заглядывала внутрь.
Азанчевская увидела бледное как маска лицо, горящие глаза… Взоры их встретились… Монахиня сделал движение руками и оказалась внутри комнаты. Не смея пошевелиться, девочка наблюдала за ней. Призрак сделал один шаг, другой, подошел к меловой черте и вдруг остановился, словно наткнулся на стену. Лицо у Белой женщины исказилось от ярости. Она заскрежетала зубами и стала кружиться вокруг стула.
Руки ее ощупывали пустоту, словно в поисках прохода.  Азанчевская закрыла глаза и вновь стала шептать молитвы. Она ждала, что вот-вот почувствует прикосновение холодных пальцев. Однако роковая минута все не наступала. Так прошел еще один час.  Страшное напряжение вконец изнурило девочку. Она едва не падала со стула от слабости. Уже долгое время до нее не долетало никаких звуков. Азанчевская осторожно приоткрыла глаза и осмотрела пол вокруг стула. Никого! Тогда она набралась смелости, быстро окинула взглядом палату и нигде не увидела Белой Монахини. Неужели она ушла? Азанчевская подняла лицо и неожиданно увидела Белую монахиню прямо у себя над головой! С потолка свисала подвешенная на цепочке лампа, и призрак устроился на ней. Несколько мгновений Монахиня и несчастная девочка смотрели друг на друга. И вдруг Азанчевская заметила, что руки у Белой Женщины стали расти и удлиняться. Словно две хищные змеи они потянулись с высоты прямо к ее горлу… 

***

Рассказчица неожиданно остановилась.

- И что было дальше? – спросила я.
- Ничего! – ответила Кирсанова. – Дальше я рассказать не успела. Потому что Рунге спрыгнула с кровати и стала кричать как помешанная.
- Не понимаю! – сказала m-lle Буйницкая. – Отчего она стала кричать? Вы специально напугали ее? Я должна все знать.

Девочки стояли, опустив головы. Тогда классная дама стала обращаться к каждой по очереди. И когда она спросила Алтадукову, та вдруг решительно шагнула вперед.

- Вы молчите, а я скажу! – воскликнула она. Потому что это было нечестно! Ты не должна была так поступать, Надервель! Ты не должна была так поступать с Рунге. С кем угодно, но только не с ней! Она как блаженная. Нельзя было ее пугать…

В общем остальное понятно. В самый патетический момент рассказа, когда все девочки с замирающим сердцем ждали, чем закончится встреча героини с разъяренным призраком, Надервель, которая еще прежде, завернувшись в белую простыню, тихо пролезла под кроватями, вдруг нависла над бедной Рунге и схватила ее за горло…

После того, как прояснились все детали происшествия, m-lle Буйницкая отправила девочек спать. Мы остались вдвоем.

- И все-таки не ясно, - сказала я. – Почему…

- Вы должны знать об одном обстоятельстве, Мари, - прервала меня m-lle Буйницкая. – Об обстоятельстве, сопутствовавшем смерти генерала Рунге. Все знают, что он был ранен во время компании в Манчжурии и скончался два года назад. Но не всем ведомо, что смерть его была, скажем так, не совсем естественной.

- То есть как, не совсем естественной? – не поняла я.

- Петр Серафимович Рунге выстрелил себе в голову из охотничьего ружья, заряженного пулями фирмы «Бреннеке», - сказала m-lle Буйницкая. – Чтобы вам было понятно, это очень тяжелые пули, с которыми обычно ходят охотиться на медведей. Можете представить себе последствия такого выстрела в упор…

- Какой ужас! – пробормотала я.
- Я не знаю, - продолжала m-lle Буйницкая, - почему генерал избрал такой способ поквитаться с жизнью. У самоубийц свои резоны. К несчастью, он не подозревал, что  у его кончины будет свидетель.

- Неужели Таня…
M-lle Буйницкая кивнула.
- Но этого мало, - продолжала она. – Генерал был болен. В его доме постоянно находилась медсестра в белом платье. Услышав выстрел, она вбежала в комнату. В эту ужасную минуту для бедной Тани все смешалось. Короче, с тех пор она панически боится женщин в белом.

С минуту я обдумывала услышанное.
- Но тогда это все меняет! - воскликнула я. — Тут уже не просто  детская шалость. Все гораздо серьезнее! Если Кирсанова (ведь мы с вами понимаем, что именно она была заводилой) знала о страхах Рунге и специально…

- Мари, - опять прервала меня m-lle Буйницкая, - вы ведь понимаете, почему она так поступила?

- Да, - сказала я, - понимаю. Это была месть. Месть мне.
- Вам она не могла отомстить, но Рунге находилась в ее власти, и она решила поквитаться с ней.

— Это низко! – с отвращением произнесла я. – Низко так поступать со слабыми. И я этого так не оставлю. Я доведу до сведения княжны…

- Вы хотите публичного скандала? – спросила m-lle Буйницкая (помню, что она была очень спокойна). – Скандала, от которого пострадает не только Кирсанова, но и эта глупышка Надервель, которая сама не ведает, что творит, а также другие девочки из моего класса. Хорошо, пусть будет скандал. Однако княжна обязательно пожелает узнать, где в это время находилась дежурная классная дама. То есть,  вы, Мари! А где вы находились? Ведь, когда я прибежала в дортуар, вас там не было. Почему?
Несколько секунд я молчала, пораженная таким неожиданным поворотом дела. А потом начала неловко изворачиваться (я и сейчас краснею от стыда, когда вспоминаю это):

- Видите ли, - с запинкой произнесла я. – У меня эти дни… Я должна была… Мне было просто необходимо…

M-lle Буйницкая ничего не говорила, только пристально смотрела мне в глаза. О, в эту минуту я вдруг вновь ощутила себя нашкодившей кофулькой перед лицом грозной начальницы.

- Хорошо, - сдалась я. – Подумаю над вашими словами, Mademoiselle. – Но только в этом… э-э происшествии есть еще одна странность, которая не укладывается  у меня в голове. Сама эта история, рассказанная Кирсановой. Она очень необычная!
- Вы находите?

- Не забывайте, что я в Институте девятый год. Рассказ о Белой Монахине я слышала не менее десятка раз, в разных вариантах. Все это были детские фантазии, более или менее  связные. Но, тот, что мы услышали сегодня, не похож ни на один из них. Он тщательно продуман во всех подробностях. В нем столько точных деталей. Я бы сказала, исторических деталей. Ребенок не может сочинить такого. Тут замешан кто-то повзрослей Кирсановой.

— Это ни о чем не говорит, - возразила m-lle Буйницкая. – Тот, кто первым рассказал данную  историю, конечно же не догадывался, каким образом Кирсанова ее использует. Но ваше предположение, Мари, совершенно здравое. Думаю, вы правы. И знаете, я кажется,  могу рассеять ваше недоумение. Помнится недели три назад я имела разговор с господином Глазковым. Он рассказ мне, что задал старшеклассницам не совсем обычную тему для домашнего сочинения. Надо было рассказать об истории Смольного, о преданиях, связанных с институтом и вообще этим местом. Он получил несколько интересных работ, но одна его особенно поразила. Потому что автор избрал как раз ту тему, о которой мы ведем сейчас речь. Он пересказал, как вы выразились, «с деталями» историю Белой Монахини. Господин Глазков нашел это странным, наверно, от того, что автор не взял за образец ни одного  произведения из институтской программы.

- И кто же автор? – спросила я.
- Вы и в правду не догадываетесь? – усмехнулась  m-lle Буйницкая. – А я так сразу угадала. Конечно, княжна Ураева…
____________________________________________
* Вы поступили бесчестно, барышня. Стыдитесь!
** Не понимаю, о чем вы, мадмуазель…
*** Все вы прекрасно понимаете.
**** Имейте смелость отвечать за свои поступки. Не прячьтесь за чужую спину.
***** тайному мероприятию
****** не говорите ерунды


"Хроники Серебряного века" http://proza.ru/2026/04/11/1308