18. Павел Суровой Смех над бездной

Эпилог: Сто лет одиночества и вечности

 Над Хортицей догорал сотый по счету закат с того дня, как из Стамбула пришла весть о «последнем прыжке» Байды. Небо над Днепром расстилалось бесконечным шелком, меняя цвета от густого золота до тревожного багрянца. На самом краю гранитной скалы, в кресле, укрытом тяжелыми медвежьими шкурами, сидела женщина.

 Её называли Белой Госпожой Порогов. Анне шел сотый год, но время, сокрушившее империи и превратившее в прах крепости, казалось, бессильно опускало руки перед её лицом. Её волосы были белее речной пены, а кожа — тонкой, как пергамент старых летописей, но глаза... Сапфировые глаза Анны горели тем же ясным, пронзительным светом, что и в тот роковой день в Луцке.

 Рядом с ней стоял её правнук, молодой казак с таким же дерзким оселедцем, как у прадеда. Он бережно поддерживал её сухую, легкую руку, на которой неизменно сиял рубиновый перстень.
— Бабушка, — тихо позвал он. — Ветер с моря холодает. Пора в покои.

 Анна чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо неземным теплом. Она смотрела не на берег, а куда-то далеко за горизонт, туда, где Черное море сливалось с небом.
— Не бойся, хлопче, — её голос, на удивление крепкий, звучал как шелест листвы. — Холод мне не страшен. Дмитрий греет меня. Он ведь тогда, на том страшном крюке в Стамбуле, не просто умер... Он перед тем, как закрыть глаза, выдохнул всё свое недожитое время в сторону севера. Он отдал мне остаток своей жизни — каждый год, каждый месяц, каждую минуту, что ему не позволили прожить палачи. Отдал, чтобы я жила за двоих. Чтобы я помнила. Чтобы я была якорем для его души, пока она бродит по степи.

 Она прикрыла глаза, и перед её внутренним взором пронеслась целая эпоха. Она видела, как её пятеро сыновей стали железными гетманами, как они строили города и жгли вражьи флоты. Она видела, как две её дочери выросли в статных красавиц, чьи дети теперь составляли цвет казацкого рыцарства. Она видела, как маленькая Хортицкая Сечь превратилась в могучее Войско Запорожское, о котором шепотом говорили в Ватикане и с содроганием — в Версале.

— Знаешь, — продолжала она, поглаживая рубин, — люди думают, что Байда спит в морской бездне. Но я знаю другое. Каждую ночь, когда туман окутывает пороги, он приходит сюда. Я слышу звон его шпор по камням. Я чувствую запах пороха и степного ветра, который исходит от его плаща. Он садится у моих ног, кладет голову мне на колени, и мы молчим. Нам не нужны слова — мы сказали их друг другу еще в прошлой жизни.

 Анна глубоко вздохнула. В этом вздохе не было боли — только бесконечный покой. Она знала, что её долг выполнен. Она сберегла его имя, она вырастила его семя, она превратила их любовь в легенду, которая теперь будет жить вечно в песнях кобзарей.

— Посмотри, — она указала дрожащим пальцем на первую звезду, зажегшуюся над Днепром. — Это он зажег для меня лампаду. Моё время подходит к концу, внучек. Сто лет — долгий срок для одной женщины, но всего лишь миг для того, кто любит.
Правнук увидел, как Анна медленно опустила голову на спинку кресла. Её рука, украшенная рубином, бессильно соскользнула на мех, но кольцо вспыхнуло в последнем луче заходящего солнца таким ярким, кроваво-красным светом, что юноша невольно зажмурился.

 Когда он снова открыл глаза, Белая Госпожа уже не дышала. Она ушла так же тихо, как уходит лето. На её губах застыла та самая девичья улыбка, с которой она когда-то встречала Дмитрия из походов.

 В ту ночь над Хортицей разразилась невиданная гроза. Днепр ревел, разбивая волны о скалы, а молнии чертили в небе огненные сабли. Казаки говорили, что это Байда наконец-то встретил свою Белую Розу у ворот вечности. Они шли по небу плечом к плечу — Гетман в сияющих доспехах и его Анна в платье из звездного света.

 Они уходили в бесконечную степь небес, оставив нам эту землю, этот Днепр и эту память. Смерть забрала их тела, но она оказалась бессильна перед любовью, которая длилась сто лет на земле и будет длиться вечно в каждом сердце, где живет жажда Воли.
 
 Наследие Соколов (Голоса кобзарей)

 Когда над Украиной сгущались сумерки и у костров затихали споры, к огню подсаживался старый слепец с бандурой. Он касался струн, и в дрожащем воздухе оживали те, кто стал плотью от плоти Байды. Народ не просто помнил их — он заплетал их жизни в золотые нити своих дум.

 Дума об Иване, Гетмане Морском: Пели кобзари о старшем сыне, что унаследовал от отца не только тяжелую саблю, но и неукротимую страсть к соленому ветру. Иван не строил замков на суше. Его замком была палуба чайки, а его стенами — борта кораблей.

 «Ой, как выплывал Иван на синее море, как дрожали берега Анатолии...» — неслось над степью. Именно Иван первым дошел до самого Синопа, освободив тысячи пленников. Он ввел железный закон: ни одной женщины не должно быть обижено, ни одного храма не должно быть осквернено. Он погиб в морском сражении, стоя во весь рост на носу горящего флагмана, и море приняло его, как своего истинного господаря.

 Песнь о Михаиле, Книжнике и Мече: О втором сыне складывали иные думы. Его почитали как «мудрость Сечи». Михаил основал первую казацкую коллегию, веря, что воля без образования — это лишь бунт. Рассказывали, как он на латыни переспорил иезуитов в Кракове и как его слово ценилось выше золота в посольских дворах Европы.

 «Не только мечом, но и разумом светлым крепил Михаил казацкую славу...» Он прожил долгую жизнь, став советником для молодых атаманов, и умер в своей библиотеке на Хортице, держа в руках карту свободной Украины.

 Легенда о Степане-Характернике: Про младшего, Степана, пели шепотом, со страхом и восторгом. О нем говорили, что он может обернуться серым волком, переплыть Днепр, не коснувшись воды, и что пули отскакивают от его груди, как горох от стены.

 «Шел Степан сквозь туман, вражьи очи отводил...» Степан стал хранителем духовных тайн Сечи. Он не искал власти, он искал Истину, уходя в дикие плавни, чтобы говорить с Богом и природой. Его считали святым покровителем всех казаков-разведчиков.

 Сказ о Марии и Елене, Дочерях Воли: Не забывали кобзари и дочерей Белой Розы. Мария стала матерью трех будущих гетманов, воспитав их в такой строгости и любви к родной земле, что враги называли её «Сердцем Сечи». А Елена, тихая и милосердная, до конца дней своих лечила раненых, и её госпиталь на Хортице называли «Вратами в жизнь». О них говорили, что их красота могла остановить битву, а их молитва могла вернуть к жизни безнадежных.

 Зерна Хмельнитчины: Кобзари заканчивали свои думы пророчеством. Они пели о том, что кровь Вишневецких не растворилась в веках, а проросла в каждом казаке. И когда спустя годы на Сечь пришел Богдан, сын Михайлов, люди увидели в нем тот же блеск в глазах, что был у Байды.
«Не умер Байда, он в сыновьях возродился, в каждой песне духом своим заискрился...»

 Весь этот славный род стал живым мостом между рыцарством старой Руси и вольницей новой Запорожской Сечи. Дети Анны и Дмитрия прожили жизни, полные огня и смысла, и когда последний из них закрыл глаза, кобзари по всей земле одновременно ударили по струнам, возвещая: легенда закончена, но нация рождена.