17. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава XVII. Берег прощания

 Фалмут встретил их соленым туманом и криками чаек, которые кружили над мачтами единственного корабля, готового к отплытию в Нормандию. Матильда стояла на песчаной дюне, глядя на серые воды пролива. Ветер трепал её плащ, обнажая поседевшие пряди волос, которые она больше не пыталась прятать под чепцом.

 Ей было сорок шесть. Для той эпохи — закат жизни. Она стояла здесь, на краю земли, которую так яростно оспаривала, и понимала: она уезжает не побежденной, но и не победительницей. Она уезжает матерью будущего короля, но одинокой женщиной.
Гастон подошел к ней бесшумно. Он больше не носил тяжелых доспехов, только легкую кожаную куртку и неизменный меч на перевязи. Он встал чуть позади, закрывая её своей широкой спиной от резких порывов ветра.
— Корабль готов, мадам, — тихо произнес он. — Капитан ждет прилива.

 Матильда не обернулась. Она продолжала смотреть на горизонт.
— Скажи мне, Гастон... стоило ли оно того? — Её голос, обычно такой твердый, надломился. — Эти девятнадцать лет? Оксфорд, Винчестер, бегство в ночи, кровь моих друзей... Я гналась за золотым обручем, а нашла лишь пепел. Мой отец обещал мне королевство, а я получила лишь бесконечную войну.

— Вы сохранили право для своего сына, мадам, — ответил Гастон. — Это великое дело.
Матильда резко повернулась к нему. В её глазах, обычно холодных, как сталь, блестели слезы.
— Право для сына... Да. Но где моя жизнь, Гастон? Где та девочка, которая бегала по садам Вудстока? Я променяла нежность на кольчугу, а тепло очага — на холод лагерей. Я потеряла всё, что делает женщину счастливой, в этой бешеной погоне за троном. И самое страшное... — она сделала шаг к нему, её голос перешел в шепот, — я едва не потеряла тебя.

Гастон замер. Между ними всегда была невидимая стена — долг, присяга, расстояние в тысячу ступеней социальной лестницы. Но сейчас, на этом пустом берегу, перед лицом вечного моря, эти стены рухнули.
— Вы никогда не теряли меня, Матильда, — впервые за десятилетия он назвал её по имени, без титулов.
Она протянула руку и коснулась его щеки — осторожно, словно боялась, что он исчезнет, как морок. Её пальцы были холодными, но прикосновение — мягким.

— Ты был моим единственным домом, — прошептала она. — Не замки, не города. Ты. Когда я мерзла в Оксфорде, я знала, что твоё сердце бьется рядом. Когда Лондон швырял в меня камни, я чувствовала твою руку на моем плече. Гастон... я была плохой королевой для этого народа, но я была бы еще худшим человеком без твоей верности. Прости меня.
— За что, мадам? — Гастон накрыл её руку своей, прижимая её ладонь к своему лицу.
— За то, что я никогда не давала тебе ничего, кроме шрамов. За то, что я заставила тебя постареть на моих войнах. За то, что я была слишком гордой, чтобы сказать это раньше.

 Гастон посмотрел ей в глаза. В них больше не было Императрицы. Там была только усталая женщина, которая наконец-то поняла, что корона — это всего лишь кусок холодного металла, а счастье — это когда есть чья-то рука в твоей руке.
— Шрамы — это моя летопись, — Гастон улыбнулся, и эта улыбка была полна бесконечной нежности. — Каждый из них напоминает мне о том, что я защищал самое дорогое, что было в моей жизни. Я не жалею ни об одном дне. Если бы мне пришлось снова стоять у тех дверей в Руане и выбирать путь — я бы выбрал этот. Каждую милю. Каждую битву. Только чтобы стоять здесь сейчас с вами.

 Матильда прислонилась лбом к его плечу. На мгновение время остановилось. Не было ни войны, ни Стефана, ни грядущих битв Генриха. Были только двое стариков, выживших в аду и нашедших друг друга в сумерках своей судьбы.Она отстранилась и достала из-под плаща ту самую шелковую ленту — потемневшую от времени, застиранную, но всё еще хранившую память о вудстокском саде. Она хранила её все эти годы как талисман.
— Повяжи её мне на запястье, Гастон, — попросила она. — Пусть это будет моей единственной короной.

 Он осторожно завязал узел. Его пальцы, привыкшие к эфесу меча, действовали с удивительной аккуратностью.
— Теперь идем, — сказала она, вытирая слезы и снова обретая ту величественную осанку, которая была её сутью. — Нас ждет Нормандия. Генрих справится сам. Он рожден для этого льда. А я... я хочу просто смотреть на яблони в Руане и знать, что ты сидишь у моего порога.

 Они пошли к кораблю по мокрому песку, оставляя два ряда следов, которые тут же слизывала волна. Гастон поддерживал её под локоть, и в этом жесте было больше любви и преданности, чем во всех клятвах, произнесенных в соборах Англии.
На корме корабля, когда берег Британии начал таять в дымке, Матильда в последний раз посмотрела назад.

— Прощай, Англия, — прошептала она. — Ты забрала мою молодость, но ты не смогла забрать моё сердце.
Она повернулась к Гастону, который стоял рядом, не сводя с неё глаз.
— Пойдем вниз, Гастон. Здесь слишком холодно. — Я согрею вас, мадам, — ответил он. — Как и всегда.

 Корабль уходил в открытое море, унося с собой женщину, которая проиграла корону, но, кажется, впервые за всю свою жизнь, наконец-то обрела себя.