18. Павел Суровой Госпожа Англии

Эпилог. Сад в Руане

 1160 год. Нормандия.

 Прошло двенадцать лет с тех пор, как Матильда покинула берега Англии. Мир изменился. Её сын, Генрих II, теперь правил огромной империей, простиравшейся от шотландских гор до Пиренеев. Стефан Блуаский давно упокоился в земле, и страсти «Анархии» стали лишь сюжетами для песен бродячих менестрелей.

 В монастырском саду Руана, под сенью старых яблонь, чьи ветви гнулись под тяжестью спелых плодов, сидела женщина. На ней не было ни короны, ни горностаев — только простое платье из серой шерсти и теплый вдовий плат. Матильда занималась тем, на что у неё никогда не было времени в Англии: она перебирала целебные травы.

 Гастон сидел на скамье напротив. Возраст согнул его плечи, а старые раны ныли к дождю, но его взгляд, обращенный на Матильду, сохранил ту же остроту и теплоту, что и полвека назад. Он чинил кожаную уздечку — привычка рук, которые не могли долго оставаться без дела.

— Гастон, — позвала она негромко. Её голос стал мягче, лишившись металла властных приказов. — Помнишь, как в Оксфорде мы мечтали о тепле? Мне кажется, я только сейчас по-настоящему согрелась.
— Помню, Матильда, — он отложил работу и посмотрел на неё. — Тогда казалось, что зима никогда не кончится. А теперь посмотри: Генрих прислал гонца. Он пишет, что в Англии строят новые мосты и никто больше не боится выходить в поле без меча.

 Матильда слабо улыбнулась. — Значит, всё было не зря. Моя жестокость стала его милосердием. Мои войны стали его миром. Но знаешь... — она отложила пучок лаванды и посмотрела на свои руки, украшенные тонкими венами. — Самое большое моё достижение не в том, что мой сын — король.
— А в чем же? — прищурился Гастон.
— В том, что в конце этого пути я не осталась одна. Что когда я закрываю глаза, я слышу твоё дыхание, а не звон щитов. Гастон, подойди ко мне.

 Он поднялся, преодолевая тяжесть в коленях, и сел рядом с ней на скамью. Матильда положила голову ему на плечо. В этом жесте было столько простоты и доверия, сколько не купишь ни за какие сокровища Вестминстера.
— Знаешь, — прошептала она, — я часто вижу во сне тот сад в Вудстоке. Тот день, когда ты защитил меня от бешеного пса. Ты тогда был таким маленьким, но таким решительным.

— Я просто не мог позволить кому-то напугать мою принцессу, — ответил Гастон, осторожно обнимая её за плечи. — Я и сейчас не позволю. Даже смерти.
Матильда достала из складок платья небольшую шкатулку из черного дерева. Открыв её, она вынула старую, пожелтевшую шелковую ленту — ту самую, из детства.

— Я хочу, чтобы ты сохранил её, Гастон. Когда меня не станет... положи её мне в руку. Я хочу прийти к отцу и сказать ему: «Смотри, я не принесла тебе корону, которую ты мне завещал. Я принесла кое-что более ценное. Я принесла верность человека, который любил меня больше, чем трон».

 Гастон взял ленту, и его пальцы коснулись её пальцев. В этом касании была вся их жизнь: горечь поражений, вкус крови, холод снега и бесконечная, тихая нежность двух душ, которые прошли сквозь ад и остались вместе.
— Мы еще погуляем по этому саду, Матильда, — твердо сказал он. — Яблоки еще не все собраны.
Она закрыла глаза, вдыхая аромат осени и лаванды. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая башни Руана в золотистый цвет. В этом саду больше не было Императрицы и её рыцаря. Были просто мужчина и женщина, нашедшие друг друга в погоне за призраками и выбравшие в итоге живое тепло человеческого сердца.

 «Они не были мужем и женой перед людьми, но они были единым целым перед Богом и Историей. Когда в 1167 году Императрица Матильда отошла в мир иной, старый рыцарь, чей меч не знал поражений, пережил её всего на три дня. Говорят, его нашли в том же саду, с зажатой в руке старой шелковой лентой. Он просто ушел за ней, чтобы и там, за последним пределом, закрывать её своей тенью».

Эпилог II. Камень и Роза

 1167 год. Собор Нотр-Дам в Руане.

 Под высокими сводами собора стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь отдаленным эхом шагов стражи. Воздух здесь был пропитан запахом старого камня и вечности. В самом центре, перед алтарем, возвышалась гробница из белого мрамора — место последнего упокоения Императрицы Матильды.

 У подножия саркофага стоял человек, чья мощная фигура излучала власть и силу. Генрих II, король Англии, герцог Нормандии, хозяин половины Франции. Его рыжеватые волосы уже тронула седина, а лицо было изрезано морщинами государственных забот. Он смотрел на надгробие матери, и в его глазах, обычно жестких и расчетливых, отражалась непривычная печаль.
— Она была бы довольна тобой, Генри, — раздался тихий, дребезжащий голос из тени колонны.

 Король обернулся. К нему, опираясь на тяжелый посох, шел Гастон. Ему было далеко за восемьдесят. Время иссушило его тело, но не смогло согнуть его дух. На нем был простой темный плащ, а под ним — всё тот же старый кожаный колет, который видел столько битв.

— Гастон... — Генрих шагнул навстречу и почтительно склонил голову. — Ты всё еще здесь? Я думал, ты уехал в своё имение в Периньи.
— Моё имение здесь, сир, — Гастон указал посохом на гробницу. — Там, где моё сердце. Я обещал ей, что буду присматривать за ней до самого конца. И даже чуть дольше.

 Король Генрих вздохнул и снова повернулся к мраморной плите.
— Она была великой женщиной, Гастон. Но только став королем, я понял, какой ценой ей далось моё величие. Она отдала свою радость, чтобы я мог носить эту корону.
— Она не считала это жертвой, сир. Она считала это своим долгом. Но радость... радость она нашла не в коронах. Она нашла её в тишине руанских садов. В последние годы она была по-настоящему счастлива. Поверьте мне.

 Генрих подошел к плите и коснулся свежевысеченных букв. Латынь тускло поблескивала в свете факелов.
— Я сам составил слова для её камня, — негромко сказал король. — Читай, Гастон.
Старик прищурился, вглядываясь в надпись, которая навсегда запечатлела суть этой женщины:

 «Ortu magna, viro major, sed maxima partu, hic jacet Henrici filia, uxor, parens» (Великая по рождению, еще более великая по мужу, но величайшая по своему потомству, здесь покоится дочь, жена и мать Генриха)
 Гастон долго молчал, перечитывая строки.
— Хорошие слова, сир. Величественные. Как и подобает королеве.
— Тебе чего-то не хватает в них? — Генрих внимательно посмотрел на наставника своего детства.

 Гастон горько и нежно улыбнулся. — Для истории — здесь всё верно. Но для неё... Для той Матильды, которую знал я, здесь не хватает одного слова.
— Какого?
— «Любимая». Она была не только дочерью и матерью королей. Она была женщиной, которую любили преданнее, чем любую святую на этом алтаре.
Генрих молча положил руку на плечо Гастона. Он всё понимал. Он знал о той невидимой связи, которая была крепче всех присяг в его королевстве.

 — Ты переживешь нас всех, Гастон, — прошептал король. — Потому что ты сделан из верности, а она не знает смерти.
Король ушел со своей свитой, оставив старика одного. Гастон медленно опустился на колени у холодного мрамора. Его рука, узловатая и дрожащая, скользнула по камню, словно он гладил её по волосам.

— Ну вот и всё, Матильда, — прошептал он в пустоту собора. — Генрих стал великим. Англия спокойна. Я исполнил всё, что обещал.
Он достал из-за пазухи ту самую шелковую ленту. Она была совсем ветхой, почти прозрачной. Гастон не положил её в гробницу — он повязал её на железную ограду саркофага, там, где никто не увидит.
— Пусть это будет нашей тайной эпитафией.

 Он прислонился лбом к холодному камню и закрыл глаза. В полумраке собора казалось, что две тени — рыцарь и принцесса — снова идут по саду в Вудстоке, и впереди у них — целая вечность, в которой нет ни корон, ни войн, ни предательства. Только свет, только тишина и только они двое.