Монастырский двор

Иду по монастырскому двору. Останавливаюсь у берёз с необычно белыми стволами. Словно бумагой обёрнуты. «Берёза бумажная» (Betula papyri), - так и Википедия в мобильнике выдаёт. Родом из Канады. Привет от тамошних старообрядцев?
Мои ботанические изыскания прерывает женский голос за спиной: «Дальше вам нельзя». Оборачиваюсь, - молодая монашка в клобуке и рясе мило улыбается.
Указала на табличку "Проход закрыт". Повернулась и пошла по своим делам. Стройная, лёгкая, красивая настолько, что мне вдруг стало стыдно глядеть ей вслед, в спину. Никакого вожделения , никакой игры похоти не чувствовал, но видимо всё-таки даже и эстетически не совсем чисто оценивал.
Ещё захвачен был мирской жизнью и перенёс её в себе за монастырскую черту.
Такое же смущение при встрече с монахинями я испытал здесь и много лет назад.
Тогда я работал на газету «Завтра», и в рамках данных мне широких писательских полномочий, ездил по России за впечатлениями куда глаза глядят. Без предварительных звонков, без разработки темы и целенаправленных знакомств. Так, на одном из виражей, довелось  залететь и в этот монастырь. И напечатать очерки в трёх номерах. Прощальные очерки,  оказалось. Тогда я как раз покончил с журналистикой и пошли книги одна за другой.
И вот спустя годы опять я здесь, теперь уже в качестве туриста.
Кстати, это только в народе добавляют к названию монастыря слово женский. В церковной среде таких уточнений не требуется. Ибо и в мужском, и в женском все едино - братья и сестры.
И за оградами мужских монастырей находится много женщин — кухонных работниц, уборщиц, прислужниц. И в женских обителях священником назначается обязательно мужчина. И любым другим особям сильного пола путь не заказан. Только окинь себя крестным знамением у надвратной иконы, и смело входи, смело останавливай первую попавшуюся монахиню, выкладывай свою надобность.
В подобной ситуации на городском перекрестке, выясняя, например, свой маршрут, обязательно испытаешь напряг от разницы пола. В воздухе женского монастыря ни одного похожего флюида не витает.
Конечно, понимаешь, что и молодая монашка, и настоятельница мать Ксения, судя по её осанке, стремительным движениям, развевающейся на ходу одежде, - женщины в расцвете сил. И большие карие глаза матери Ксении на бледном лице в черном овале апостольника (накидка с вырезом для лица) полны участия и доброты именно женской. Но ощущение возраста уже нулевое. Не старая, конечно. И не девчонка. Ощущение живой души.
Вот, думаю, у меня нет родной сестры, всё братья. И потому мать Ксения для меня будет сестра во всех смыслах. И тёплое чувство к ней, обходительной, тактичной, возникает вполне общечеловеческое.
Заходим для беседы в трапезную.
Бывал я в трапезных богатых монастырей с великолепной, по спецзаказу, мебелью. С золочеными окладами икон. С помпезной кафедрой для чтения молитвы во время «приема пищи». Здесь же вся обстановка вышла из-под рубанка какого-то не очень искусного послушника. Стены скромно покрашены. Пол грубый, бетонный. В таком интерьере легко дышится. Особое доверие возникает к обитателям, к их жизни за этими стенами, к их молитвам.
По тому, каким правильным светским языком изъясняется мать Ксения, можно предположить, что она хорошо образована, что-то педагогическое есть в напористости и твердости голоса. Подробнее расспрашивать её о «прошлой жизни» как-то не хочется. От лукавого это, кажется.
Узнаю от неё, что физических сил хватает монахиням только на самообеспечение, небольшую швейную мастерскую и возделывание сада-огорода.
О церковных службах, пении на клиросе, то есть непосредственных обязанностях, я не говорю. Хотя они-то как раз и отнимают большую часть сил. Отнимают - не то слово. Силы души и тела, требуемые на молитву и служение в храме, монахини по велению сердца - отдают.
Постоянных обитательниц монастыря около двух десятков. Чуть не половина - больных, престарелых, лежачих. За ними уход - тоже часть жизни здоровых и молодых. Печалуют немощных сестёр старательно. Исполняют должности и санитарок, и духовников. Кто из болезных покрепче - сам читает псалтырь. Кто совсем ослаб, тому в изголовье садятся сестры, по очереди читают вслух. Без молитвы никто тут шагу не сделает.
И с утра, с пяти часов до позднего вечера, никто из монахинь на минуту не приляжет. Да и садятся только по необходимости - картошку чистить. Или в швейной мастерской за машинку.
Да, есть мастерская. Старые «подольские» машинки. Здесь - производство. Имеется доход. Не великий, но постоянный. Шьют в основном одежду для крещения, которая входит в стоимость обряда. Немного вышивают. Пытаются и более сложные вещи изготовить. Например, клобук.
Нашли в подвале одной из разрушенных монастырских церквей старинный клобук и попытались смастерить копию. Обмеривали, рисовали выкройки. Шили. Но выходило жалкое подобие изделия старых мастеров. По всем правилам шляпного искусства для получения точной выкройки требовалось бы распороть реликвию. Но святость обретенной вещи останавливала.
Для несведущих: клобук - это камилавка заодно с шёлковым покрывалом. А камилавка - это, как светский мужской цилиндр без полей.
Но вот, наконец, священник монастыря проконсультировался в вышестоящих церковных органах, - акт распарывания признали не кощунственным, и новый клобук получился на загляденье.
Много тайного открылось, как при археологических раскопках. И узор шва. И материал подкладки. Или вот думали, например, что на оторочку использован мех, а при ближайшем рассмотрении оказалось — выпушки. Как их повторить? Какой они природы? Тут уж без химической лаборатории не обойтись.
Слушаю мать Ксению и думаю, что если и есть в чем-то отличие мужского монастыря от женского, то - в ремесле, рукоделии.
У мужчин-монахов в монастырях работа каменная, деревянная, железная. Здесь - матерчатая, ниточная, игольная.
Вдруг всполошились монахини. Послушница что-то на ухо шепчет матери Ксении. Какая-то тревожная весть пробивает монастырь, словно электричеством. На полуслове обрывается наша беседа с чаепитием.
Несчастье случилось с прихожанином.
Поехал он, молодой мужчина, отсюда, из монастыря с экскурсией паломников в Оптину пустынь. Там, будучи по профессии кровельщиком, вызвался помочь рабочим укрепить выносной карниз - довольно сложная фигура для отвода дождевого стока от стены - и сорвался с лестницы. Высота невелика, метра четыре. Но ребра поломал и руку.
Его отвезли в тамошнюю больницу, а паспорт он с собой не взял. Нынче и в монастыре без паспорта путнику не переночевать, не велено властями, а уж в больницу лечь на лечение тем более невозможно.
И вот мать Лаврентия (такое у матери Ксении духовное имя) едет в Оптину, везет паспорт послушника.
Тут и понимаешь, почему церковные, христианские люди идут на крайние меры, отказываются от ИНН. Любая бюрократия, тем более цифровая, разрушает человеческие отношения, насыщает мир подозрительностью, усложняет бытие. Врач и больной - единое милосердное целое. Но нет же, между ними бездушное, мирское в виде паспортной системы. Как достичь чистоты и простоты отношений между людьми?
Я уж не говорю о любви к ближнему.
Но во всяком случае монастырская жизнь на порядок выше и чище мирской.
И до сих пор человек не может примириться с тем, что появившись на свет божий, он обречен стать частью истории писаной, государственной, кесаревой.
Сам же монастырь не только величием архитектуры, но одним своим существованием в заштатном городке заставляет помнить и думать о возможности другого образа жизни на земле, о другой, надмирной, истории человека.
Лишь перекрестись у надвратной иконы, лишь сделай несколько шагов «из мира» по туннелю сквозь толщу монастырской стены - и вот она, альтернатива.
Пережидаю дождь в этом туннеле. Разговариваю с богомольцами, так же, как я, не захватившими с собой зонта. Невольно подслушиваю.
Говорят две пожилые женщины. Одна расхваливает бывшего священника этого монастыря, который был ее духовником. Да вот перевели в другое место. А к новому она никак не может привыкнуть. Никак не хватает у нее смелости доверить ему исповедь. И внешность-то у него непривлекательная, и голос уж очень басовит. Она аж вздрагивает. И не одна она такая. Примечает, что поубавилось людей на службах. Отток произошел. Горюет хожалая.
А другая ей рассказывает, как она, было, в послушницы записалась. И всё-то ей нравилось в монастыре. Никакой работы она не чуралась. Все молитвы выстаивала без устали. Уж из послушниц ей скоро был обещан перевод в инокини. Но при этом ей такое условие поставили, чтобы - колечко обручальное, вдовье, с левой руки она сняла и больше никогда не надевала. Ибо теперь муж её не тот, что у мирских властей был зарегистрирован, а тот, один, что у всякой монахини. И ни о каком другом, ни о живом, ни мертвом, она даже помыслить не имеет права.
И так горько ей стало разлучаться с колечком, которое полвека носила сначала на правой руке, а потом на левой, так ей покойного, земного супруга не хотелось из сердца изымать, что она стала сначала сопротивляться, а потом пошла на хитрость. Будто бы палец безымянный на левой руке покалечила. Забинтовала. И на прямой вопрос настоятельницы: распрощалась ли с колечком, ответила утвердительно.
Ее поймали на лжи. Вынудили покинуть обитель. Теперь она только на службы допускается как обыкновенная прихожанка. И сожалеет о своём нескладном монашестве.
Эти двое были местные, подмосковные. А рядом с ними на громадном узле сидела калика перехожая из Белоруссии.
В Смоленске у нее дочь. Неблагодарное дитя. Желает мать объявить сумасшедшей и таким образом получить опеку над ней и её жилплощадь. В монастырь помолиться пришла, чтобы Бог помог добраться до института Сербского, чтобы в Москве осмотрели на предмет психической нормальности и справку соответствующую выписали - защиту от коварной дочери.
Женщина русая, розовощекая, что называется ядрёная. Готова всю жизнь свою пересказать.
Откуда на неё обрушилась эта напасть — подозрение в сумасшествии? А вот откуда. С тех пор, когда она еще на тихоокеанском траулере работала.
«Эти руки потрошили четырнадцать тонн сайры за двенадцать часов!»
То есть профессионально владела Ольга Максимовна, как звали мою собеседницу, шкерочным ножом. Страшное оружие. Острый, как бритва, сточен только с одного боку.
Рядом с ней в трюме за столом рыбообработки шкерила соперница, уведшая мужа от Ольги Максимовны.
И вот однажды в пылу разборок не удержалась Ольга Максимовна и кинулась с ножом на разлучницу. До крови дело, правда, не дошло. Товарки скрутили буйную. И приговорили. Мол, если еще раз такое повторится - выкинут за борт.
Рейс она перетерпела, но не успокоилась, на суше продолжила войну за свое личное, законное счастье. Там уже ей муж попал под горячую руку. Едва не пырнула. Её связали. Потом санитары явились. Увезли в «психушку».
-В Минске мне бумагу пишут: "Расстройств, требующих лечения, не обнаружено". А в Смоленске объявляют больной. В Москву поеду.
Под сводами старинной кладки удалось мне поговорить ещё с несколькими прихожанами.
Таксист, который и подкинул потом меня до вокзала вдогонку туристическоу группе, рассказал, что кроме извоза в городке заняться нечем. Некоторое время, правда, он работал на местном заводике Всероссийского общества слепых. Делал крышки для банок. «Там уже ни одного слепого. Все здоровые на оба глаза» Под сокращение попал.
Далее собеседником оказался хромой мужик. «Язва на ноге никак не заживает. Хотят ногу отрезать. Болит, сил нет. А как в монастыре матушка Ксения святой водой обмоет, - сразу легче делается».
К инвалидной пенсии у него добавка - сдача аккумуляторов в пункте цветного металла. «Меня вся округа знает. К самому моему крыльцу негодные аккумуляторы подкидывают. А от дому до «пункта», на детской коляске, рукой подать. Сто рублей за штуку».
Ещё один. Молодой мужик, худой, чёрный то ли от копоти, то ли от табака. Даже здесь, у входа в храм Божий смолит одну за другой. Живет в Набережных Челнах. Перегоняет с завода КАМАЗы.
Нынче рейс неудачный. И сотни километров не отъехал от завода, лопнул ремень вентилятора. Закипел. Место пустынное. Запасного ремня нет. Машина новая. Разве ждешь такое? Полдня голосовал на дороге. Помогли. Дали протёртый, старый. Ничего, доехал. Лопнувший ремень рассмотрел. Такое впечатление, что подрезан. Кому это надо? «Ну, думаю, пойду свечку поставлю на всякий случай»…
Дождь закончился. Воссиял солнечный свет в конце тоннеля, как раз в том его конце, что выводил на монастырский двор, с высоты которого, как в подзорную трубу, видна была бескрайняя луговая низина реки, леса до горизонта.
Сильный ветер гнал оттуда облака быстро и, время от времени накрывая солнце, они словно семафорили. Сообщали некую весть.
Все смотрели туда. И каждый по-своему понимал и истолковывал эту азбуку.
...
Московская область, Троицкий Александро-Невский монастырь. Смоленская область, Вязьма, Иоанно-Предтеченский монастырь.