13. Очередная зима на Балтике

Очередная зима на Балтике...

     Середина ноября девяносто шестого года в столице Эстонии, благодаря циклону принесшему влагу и холод из северных Скандинавских широт, выдалась дождливой, промозглой и неуютной, что впрочем было в порядке вещей для этих краев, особенно в осеннее время года. Старинный город Таллинн, название которого с недавних пор стало длиннее на одну букву, нахмурив брови, недовольно насупился, и стал какого-то бледно-серого цвета, совсем как низкие, дождевые тучи-облака, затянувшие небо над всей Эстонией и прилегающими к ней водами Балтийского моря. Под стать такой погоде, отчасти хмурые и сосредоточенные на своих мыслях, пассажиры скорого поезда, прибывшего из Москвы, выходили из застывших около перрона вагонов и спешили открыть свои зонты, чтобы укрыться от прохладного, мелко-моросящего, противного дождя. Некоторые, впрочем, торопились спрятаться в здании железнодорожного вокзала, чтобы хоть чуть чуть переждать непогоду, перед тем как разъехаться по своим домам, и одевшись в теплую домашнюю одежду, выпить чашку горячего, крепкого кофе...

     Я, покинув уютный купейный вагон только что прибывшего поезда, за неимением зонтика, тоже зашел в один из залов невысокого вокзального здания, огляделся и пройдя его насквозь, вышел на городскую улицу, где на стоянке взял свободное такси, и отправился в старый торговый порт. Поездка заняла совсем немного времени, и довольно скоро я прошел портовую проходную, и взвалив на плечо свою походную сумку, и плотнее застегнув кожаную, темно-коричневого цвета куртку, двинулся в сторону причала, у которого стоял мой пароход. Наконец-то я, в должности боцмана, после длительного отсутствия, возвращался обратно на «Сормовский 3051», и разумеется, был очень рад этому долгожданному событию.

     Я уже издалека заметил высокую П-образную мачту белого цвета, возвышающуюся над надстройкой хорошо знакомого и ставшего уже родным для меня парохода, стоящего у причала в ожидании погрузки, которая была приостановлена из-за дождя. Подойдя ближе, я внимательно оглядел черного цвета корпус суда, со светло-коричневыми подтеками в районе швартовных и якорных клюзов, оставленными соленой морской водой, и обратил внимание на довольно многочисленные вмятины в привальном брусе и фальшборте. Пароходу уже шел тринадцатый год, и наш, слегка уставший, «Португал» был уже далеко не тем молодым, пышущем здоровьем, лайнером, на палубе которого я впервые оказался в декабре 85-го года в Батуми. С той поры минуло почти одиннадцать лет, и небольшие вмятины на корпусе, полученные в результате многочисленных швартовок, подобно морщинам на лице человека, несли на себе печать времени и следы пройденного жизненного пути...

     Поднявшись по сходне на борт, я поздоровался с вахтенным матросом, который из-за своей рыжей бороды был поразительно похож на егеря Кузьмича, одного из героев новой конокомедии про национальную охоту, и узнал у него, что погрузка торфом началась совсем недавно, а отход назначен на завтрашний день. Получив от вахтенного минимум нужной мне информации, я проследовал в надстройку и нашел своего сменщика, который теперь жил один в двухместном жилом помещении, прямо рядом с сауной. В этой большой каюте несколько лет назад, будучи матросом жил и я, вместе с кем-то из своих друзей-товарищей, а сейчас мне предстояло разместится здесь с хорошим комфортом, но уже одному. Отъезжающий домой боцман уже был полностью готов отправиться в дорогу, и нам хватило буквально пол-часа чтобы обговорить самые важные рабочие моменты, и вопросы, на которые нужно было обратить особое внимание. Пароход я знал очень хорошо, пожалуй даже лучше чем мой сменщик, и за те полтора года что я отсутствовал, здесь мало что изменилось, так что совсем скоро мы на прощание пожали друг другу руки, и я остался один в своем новом жилище.

     Оглядевшись по сторонам, я был приятно удивлён наличием в каюте неплохого телевизора «Sharp» и вполне рабочего видеомагнитофона «Panasonic», что давало возможность смотреть кино прямо у себя «дома», лежа на диване. Не распаковывая сумки, я решил пройтись по пароходу и познакомиться с людьми, с кем мне предстояло трудиться, как минимум, следующие шесть месяцев.
 
     Как оказалось, в данный момент капитаном был Алексеич, тот самый, с кем я уже неоднократно работал, когда он занимал должности второго штурмана и старпома, и это был единственный знакомый мне человек из старого экипажа нашего «Португала». Последний раз мы работали вместе в девяносто втором году, здесь же на «3051-м», и играли в волейбол против команды «Сормовского 3052», когда мы в тяжелейший борьбы выиграли тот запомнившийся на всю жизнь матч! За прошедшие четыре с лишним года Алексеич набрался морского опыта, продипломировался на капитана дальнего плавания, и получил под командование одно из лучших судов нашего Пароходства. Я, безусловно, был очень рад работать под начальством такого молодого, и хорошо мне знакомого Мастера, и после проведённых нескольких месяцев на Каспии, конечно надеялся на интересные и денежные рейсы этой зимой на Балтике и Северном море.

     Со всеми остальными членами экипажа я постепенно познакомился в тот же день, и действительно, матрос с рыжей бородой, стоявший днем на вахте у трапа, имел прозвище Кузьмич. Но особенно интересным вышло первое общение со старшим механиком Михалычем, когда мы встретились после ужина в коридоре жилой надстройки, около входа в машинное отделение. К тому времени Дед закончил прием пищи, а так как судно стояло в порту, и тяжелый рейс был благополучно завершен, то Стармех позволил себе для аппетита употребить немного «огненной воды», чтобы слегка скрасить хмурые судовые будни. Одетый в темно-синий шерстяной форменный свитер, и черные брюки, Михалыч после обильной трапезы находился в благодушном состоянии, и стоя в курилке, около сетуратора газированной воды, наслаждался сигаретой «LM», когда я вышел из салона и направился к себе в каюту.
     - Боцман, - обратился ко мне стармех, - Можно тебя на минутку?
     - Да, конечно можно. - отозвался я, и направился в курилку.
     - Юрий Михалыч! Старший механик этого крейсера! - громким командным голосом представился Дед, протянув мне руку.
     - Олег! Боцман! - ответил я рукопожатием, подавляя в себе желание шутливо щелкнуть каблуками и резко кивнуть головой, на манер белогвардейского офицера.
     - Слушай, ты ведь давно работаешь на палубе? - услышал я неожиданный для себя вопрос.
     - Ну да, больше десяти лет!
     - Ну, ты же умеешь трафареты вырезать? - продолжил стармех.
     - Да, конечно, умею. - ответил я, внимательно разглядывая седую, окладистую, на купеческий манер, бороду Михалыча, в которой застряло несколько хлебных крошек.
     - Ну так вот, вырежи мне пожалуйста, трафарет в виде козьей морды! - неожиданно попросил меня Дед.
     - О как! - только и нашел я что ответить.
     - Ну такую, большую козлячую морду! Чтобы рога были длинные, борода! Ухи чтобы торчали! - детально объяснил мне Дед, подкрепив свои слова энергичной жестикуляцией, и показав размеры ушей и рогов.
     - Однако! А зачем Вам такой трафарет? - озадаченно спросил я.
     - Главное - чтобы роги и борода были длинные! - увлеченно молвил Михалыч, глядя на меня светлыми, выцветшими  от многолетней службы на флоте глазами, которые слегка помутнели от воздействия «Зеленого Змия».
     - И куда же Вы хотите нанести такой символ? - все еще не понимая мысли стармеха, спросил я.
     - Да! И главное, под козьей мордой сделай надпись «Штурманам и собакам вход воспрещен!» - наконец полностью объяснил свою идею Дед.

     Я помолчал несколько секунд, оценивая необычную просьбу седобородого механика, которому было наверное никак не меньше 70 лет, и острожно спросил:
     - А для чего Вам это?
     - Да вот, хочу на двери ведущей в «машину» набить! Чтобы «рогатые» туда не ходили! - торжественно объявил слегка одухотворенный старший механик.
     - Михалыч, я всю свою работу согласовываю со старпомом. Так что Вы с ним договаривайтесь насчёт любых трафаретов. - ответил я, стараясь закончить этот, оказавшийся неприятным, разговор.
     - Да ладно, ладно! Я пошутил! Сам нарисую и вырежу козью морду, когда понадобится! - подытожил Дед, раздавив окурок в черной, прямоугольной пепельнице, висящей на переборке, и направился в «машину».

     Слегка озадаченный необычной просьбой поддатого старшего механика, я вернулся в каюту, и разбирая дорожную сумку и раскладывая свои вещи по ящикам и рундукам, все размышлял о взаимоотношениях членов машинной и палубной команд на флоте...

     Вообще, первые судовые механики, кочегары и прочие нижние машинные чины появились на флоте примерно в середине 19-го века, когда на парусные суда и корабли начали массово устанавливать паровые машины, работающие на угле, и требующие грамотного и тщательного технического обслуживания. Поначалу на такую службу набирали сугубо береговых инженеров и младших механиков, просто потому что в мореходных учебных заведениях не было вообще никакой механической специальности, а готовили там исключительно офицеров-навигаторов, со всеми строгостями учебного процесса. Соответственно, когда первые инженеры паровых машин в офицерских должностях, и прочие члены машинных команд, появились на флоте, то они не имели ни флотской дисциплины, ни выправки, ни морских навыков и опыта, а потому были довольно прохладно встречены блестящими, навигационными офицерами. Но время шло, прогресс не стоял на месте, и мощные паровые машины неуклонно вытесняли отжившие свой век паруса, а потому все больше моряков становились работниками инженерных специальностей, без которых уже невозможно было представить морские торговые суда и боевые корабли. И вот наверноре, именно с тех времен, с конца века девятнадцатого, по всей видимости и берет начало какая-то непонятная неприязнь между судоводителями и матросами с одной стороны, и механиками с мотористами с другой, хотя вроде как и работают они вместе и делают одно общее дело...
 
     Существует версия, что обидное прозвище «рогатые», которым некоторые отдельные представители морских механических специальностей называют штурманов и матросов, впервые появилось на борту одного из Российских парусников, имеющих паровую машину, и эта байка также тянется с девятнадцатого века...

     Стояло то судно в английском порту под грузовыми операциями, и часть команды, по флотским правилам и традициям, была отпущена на берег в увольнение, чтобы осмотреть местные достопримечательности, немного отдохнуть и набраться сил. В те, далекие уже, времена было так, что для моряка, месяцами оторванного от  обычной земной жизни, посещение берега всегда являлось важным и долгожданным событием, и его душа, истосковавшаяся по всему, чего он был лишен на борту морского судна, требовала для себя праздника. И наверное случалось очень часто, что осмотр городских достопримечательностей начинался в какой-нибудь таверне, совсем недалеко от порта, (иногда он там же и заканчивался), где имелось все необходимое чтобы отдохнуть, и не только набраться сил, но и их потратить. Так и в тот раз, наши русские матросы зашли в одно из ближайших к порту питейных заведений, и провели там достаточное количество времени, перепробовав весь арсенал горячительных напитков, и возможно, весь ассортимент доступных женщин, показав свою морскую стать и молодецкую удаль. Наконец, когда наступила пора возвращаться к месту своей службы, наши моряки радушно простились с персоналом таверны и женским контингентом пониженной социальной ответственности, оставив в их карманах изрядную сумму денег, и на закате дня, основательно поддатая компания русских матросов оказалась на улице. Пока по пути в порт некоторые из моряков пытались затянуть пьяными голосами песнь про ямщика в зимней степи, в голове у одного из старых морских волков возникла вполне разумная мысль:
     - А что, братцы, неплохо бы сейчас молочка холодного испитьб, а? Взбодриться слегка, да и хмель немного разогнать? А, братцы?

     Братцы одобрительно загалдели, так как идея отведать свежего молока, вкус которого они уже порядком подзабыли, всем пришлась по душе, и вскоре они обнаружили небольшую молочную лавку, куда без всяких церемоний, веселой пьяной компанией и ввалились. Торговка молоком, типичная англичанка, плоская как доска, с угрюмым, покрытым конопушками лицом, с легким испугом оглядев чужестранцев, сделала попытку улыбнуться и обратилась к русским морякам на непонятном для них языке. Разумеется, английского наши матросы не знали, а потому ничего не поняли, и тогда самый трезвый из них попробовал вступить в контакт с суровой жительницей Туманного Альбиона, и стараясь быть обходительным, молвил:
     - Не пужайтесь, барыня! Нам бы молочка испить, холодненького? А?

     Молочница, словно кукла с пустым, лишенным всяких эмоций лицом,  похлопала глазами с белесыми, короткими ресницами, вытащила из под прилавка сверток с сыром и предложила его нашим подгулявшим морякам, чем изрядно их огорчила.
     - Барышня! Нам бы молочка! Ну, такого белого, что из под коровы? А? - умоляюще попросил один из наших.

     Но с таким же успехом он мог бы попросить молока у одной из знаменитых статуй с острова Пасхи, каменная физиономия которой не сильно отличалось от ничего не выражающего, конопатого лица английской торговки продуктами, произведениями из свежего и кислого молока.
     - Вот так незадача! Ну как же тебе втолковать то про молоко? - сокрушенно сказал один из моряков, и озаренный внезапной мыслью, продолжил,  - А ну братцы, давайте сделаем так!

     И коротко посовещавшись, находчивые русские матросы решили  изобразить корову, чтобы непонятливая английская молочница наконец вразумила, что им от нее нужно. Один из моряков опустился на четвереньки, принял позицию «мама моет пол», и густым волжским басом замычал «Мууууууууу!», а его товарищ, усевшись на корточки рядом с воображаемым коровьем выменем, энергичными движениями крестьянской доярки начал доить корову! Для реалистичности картины, третий матрос приставил к голове первого рога, чтобы уж у озадаченной англичанки не осталось никаких сомнений, что перед нею корова на утренней дойке! Надо сказать, что импровизированная пантомима в исполнении талантливых, русских моряков оказалась вполне успешной, каменное лицо английской статуи ожило, она улыбнулась, и произнесла заветное слово:
     - Milk!? - после чего вытащила откуда-то огромную, запотевшую бутыль молока, и еще раз спросила, - Milk??

     На радостях, стоявший "раком" моряк заревел пуще прежнего, как молодой, полный нерастраченных жизненных сил племенной бык в большом крестьянском стаде коров, а остальные его товарищи радостно закивали головами. Молочница выдохнула, и с улыбкой достала из шкафа несколько стаканов, а наши матросы, поспешив рассчитаться за покупку, начали заливать превосходным, холодным молоком пламя, которое пожирало изнутри их измученные «Зеленым Змием» души. В целом, процесс общения с продавцом в молочной лавке прошел вполне успешно, не считая того, что всю эту коровью пантомиму, стоя на улице через стеклянную витрину, наблюдали возвращавшиеся в порт кочегары, с того же самого, русского судна! Когда же матросы, от души напившись молока, вернулись на борт, то кочегары и прочие работники машинного отделения принялись их дразнить «рогатыми», мычать по-коровьему и показывать им рога! Ну матросики, в отместку, обозвали их «духами из преисподней», да еще и подрались с ними, получив для всех участников драки вполне заслуженные наказания, в виде временного запрета на посещение берега...

     Впрочем, существует и другая версия, которая дает понятие о происхождении этого неприятного прозвища, иногда употребляемого механическими судовыми специалистами для названия палубных работников на флоте. Все дело в том, что на парусниках штурвалы были очень больших размеров, иногда примерно в рост человека, и вот когда матросы стояли ходовую вахту на руле, и если смотреть на них со спины, то казалось, что у них над головой возвышаются рога от рукояток штурвала! На мой, сугубо субъективный взгляд, данный факт более всего объясняет возникновение прозвища «рогатые». Все другие версии по этому поводу, типа что «матросы тупые и упертые как бараны», или «жены им рога наставляют», ну или «упираются рогом когда работают» являются несерьезными, потому что рога от супружеской измены могут получить одинаково, что матрос и моторист, что и сантехник из ЖЭКа или бизнесмен-предприниматель... Ну и конечно, палубные работники в долгу не остались, и за многие годы тоже напридумывали всяческих прозвищ для машинных специалистов: «маслопупы», «духи», «дети подземелья» и тому подобное...
 
     Вообще, я за свою довольно длительную карьеру на флоте, успел поработать и на палубе и в «машине», и могу сказать что и там и там работают вполне нормальные, адекватные специалисты, да и просто хорошие моряки. Но тем не менее, все же некая подспудная неприязнь в отношениях между машинной и палубной командой до сих пор присутствует, и по какой-то неведомой причине, каждая их них считает себя более важной и работящей на борту, чем другая.

     Как полагают механики, работают на борту только они и главный двигатель! Ведь на них и держится все машинное отделение - Сердце Парохода, где достаточно тяжёлые условия труда, шум двигателей, вибрация от механизмов, запахи топлива и смазочного масла! Именно они обеспечивают всех на борту электричеством, теплом, и водой, и вообще всем, без чего никак нельзя жить и трудиться на борту морского судна! И без них пароход просто встанет, даже не сдвинется с места, и вообще никуда не уйдет! Ну а «рогатые», по их мнению, просто бездельники, наездники и туристы, которые сидят в «скворечнике» на мостике, и только и делают, что пьют кофе и смотрят в бинокль!

     В свою очередь, штурмана считают, что они являются Судовым Мозгом, и именно они управляют морским судном, уклоняются от ураганов в океане, пробиваются сквозь жестокие штормы, на жаре и холоде занимаются грузовыми операциями, несут полную ответственность за сам пароход, груз, и весь экипаж на борту! И все это - действительно так! А помимо прочего, еще общение и работа с официальными властями в иностранных портах, со своим начальством в судоходных компаниях, с фрахтователями судна, отправителями и получателями груза, это зачастую нервная и довольно тяжелая работа, которая остаётся невидимой для посторонних! И по мнению многих штурманов, и разумеется капитанов, «дети подземелья» только и делают что сидят в ЦПУ под кондиционером, курят, листают журналы, иногда следят за работающими механизмами, и ждут когда же их привезут в ближайший порт, чтобы сходить там в город и от всей души отдохнуть...

     В действительности же, если без иронии и быть объективным, то истина находится где-то посередине, и механики и штурмана, исполняют нужные и важные работы, которые могут выполнить только они, и никто другой! По сути, представители машинной и палубной команд  делают одно и то же дело, вместе перевозят груз из точки А в точку Б, и как правило живут они на борту душа в душу, но почему то иногда всё же всплывают какие-то не всегда объяснимые, фантомные обиды друг на друга...
 
     На следующий день погрузка была окончена, и поздним вечером наш «Португал» вышел в умеренно штормящее море, и под сумрачным лунным светом медленно растворился в просторах ночной Балтики, направляясь в сторону далекого Кильского канала. Мое очередное плавание началось...

     Надо отметить, что я никогда не был конфликтным или замкнутым  человеком, а потому довольно быстро нашел общий язык со всеми членами экипажа, но особенно близко сошелся с нижегородцами: вторым механиком Димой, электромехаником Васей и третьим штурманом Андреем. Все мы были ровесниками, довольно давно работая на флоте, имели много общих знакомых, помогали друг другу в работе, нам нравились одни и те же книги и фильмы, и по вечерам мы любили смотреть старые советские кинокомедии. Димка, выше среднего роста, плотного телосложения, имел большие пушистые усы, и когда улыбался, был очень похож на одного из героев Гайдаевской комедии «Вождь краснокожих» в исполнении Алексея Смирнова, за что-то и получил прозвище «Старый охотник Хэнк». Андрей, житель небольшого городка Кстово, был веселым, общительным и компанейским человеком, и мы с ним по вечерам ходили в помещение шкиперской кладовки на баке, и по мере сил, ворочая там штангу и гантели, стараясь поддерживать себя в хорошей физической форме. Васька, и фигурой и лицом был очень похож на меня самого, и нас издалека даже иногда путали, наверное потому что он также как и я, уже начинал довольно заметно терять волосы на голове, и тоже носил чёрную бороду.
   
     Но все же моя лысина была заметно больше, но я давно не обращал на нее никакого внимания, и обычно на эту тему отшучивался, говоря, что «это просто осенний листопад на голове, и весной волосы опять расцветут и заколосятся». Вася подал мне толковую идею, что нужно подстригать остатки волос на голове покороче, и использовать для этого собственную электрическую машинку, которой к тому же можно было хорошо ровнять бороду, и это действительно оказался очень полезный совет! Как только предоставилась возможность, в одном из английских портов я прикупил машинку для стрижки волос «Remington», и не откладывая, в тот же день опробовал её на себе. Результат превзошел все мои ожидания и оказался просто замечательным, а моя борода стала наконец ровной и аккуратной, как и коротко подстриженная голова! Ну и так как эту незамысловатую прическу я себе сделал сам и всего-навсего за десяток минут, то с тех пор я ни разу и не посещал парикмахерскую, просто потому что нужда в этом для меня отпала...

     Я хорошо изучил эту свою новую машинку, приноровился, используя на ней насадки разной длины, делать вполне приличные стрижки наподобие всем известной «канадки», и начал подстригать большую часть экипажа, всех тех, кто не относился слишком трепетно к своей шевелюре. Обычно в плавании моряки стригутся как можно короче, а многие вообще налысо, а то и под бритву, потому что в экипаже красоваться своими прическами не приходится, а с короткими волосами и работать легче, особенно в жаркую погоду. В итоге, я достаточно быстро освоил нехитрое мастерство судового цирюльника, и бывало что за вечер мог подстричь человек пять, а то и больше, и с той поры в моем гардеробе навсегда прижилась машинка для стрижки волос, которую я, по мере износа, периодически обычно меняю на новую...

     Промотавшись с месяц между европейскими портами, конце декабря мы зашли в Ригу, и после длительной и тяжелой швартовки в двадцатиградусный мороз, привязались наконец у высокого зернового элеватора, под погрузку семечками, назначением на Лондон. Зима в Латвии выдалась на редкость холодная, с хорошим снежным покровом, как где-нибудь в российской глубинке, и наши вахтенные матросы стояли у трапа в валенках и черном солдатском тулупе, также, как когда-то доводилось и мне стоять в карауле на службе в Армии. Холодная температура сказывалась и на всех судовых механизмах, имеющих в своих агрегатах гидравлическое или смазочное масло, и теперь чтобы открыть или закрыть крышки трюмов, нужно было сначала по полчаса гонять насосы гидравлики вхолостую, и только потом аккуратно использовать мощные домкраты люковых закрытий. Вообще, зимняя погода всегда вносит свои существенные коррективы в нашу работу, а потому обычно хочется поскорее покинуть холодные края, и уйти куда-то в более теплые и комфортные условия плавания...
 
     Отстояв пару дней в порту, мы приняли полный груз подсолнечных семечек, и накануне католического Рождества с помощью буксира, который расколол лед, сковавший наш корпус за время стоянки, вышли в море и устремились в направлении Кильского канала. Оставалась последняя неделя до завершения девяносто шестого года, и капитан Алексеич планировал за это время дойти до устья Темзы, и если повезет, то зайти в порт и встретить Новый год, стоя у причала.

     По выходу в море, нас прихватил шторм силой порядка 5-6 баллов, судно мерно покачивалось на короткой, крутой волне, раз за разом ударяющей в нашу правую скулу, и разумеется, никакими делами на открытой палубе, периодически забрызгиваемой холодной забортной водой, заняться было нельзя. В такую погоду всегда находится какая-то работа внутри судовых помещений, а потому один из рабочих дней во время перехода по декабрьской Балтике мы решили провести в грузовом трюме, чтобы запастись семечками.
 
     Что-то такое, особенное есть в этих семенах подсолнечника, цветущего на бескрайних полях России ярко-желтым цветом, что испокон веков делает их одним из любимых лакомств русских людей, от которого в процессе употребления совсем не просто оторваться... Погрызть семечек в плавании хочется всегда, и в море их обычно не хватает, если только вы их не везете на своем пароходе, в грузовых трюмах в количестве нескольких тысяч тонн! Вот тогда, их на борту полное изобилие! Но тут уже главное - чтобы члены экипажа употребляли их исключительно в своих каютах, и не загрязняли палубы парохода черно-белой шелухой...

     Чтобы набрать отборных, крупных семечек, мы с матросами с утра изготовили специальные сита, использовав для этого большие жестяные банки из-под атлантической селедки, размером с колесо от детского велосипеда, в которых напробивали гвоздями «сотками» множество отверстий. После чего мы установили люстру освещения в лазе, привязав её к трапу, спустившись по которому мы оказались в герметично закрытом четвертом трюме, загруженном так, что до комингса оставалось всего метр-полтора пустого пространства, и ходить там можно было только в согнутом положении. Наши ноги, обутые в резиновые сапоги мгновенно погрузились чуть выше щиколоток, но глубже мы не провалились, несмотря на то что слой семечек под нами уходил на глубину порядка пяти метров, и имел в трюме никак не меньше шести-семи сотен тонн чистого веса. В огромном грузовом помещении никакого запаха подсолнечного масла разумеется не было, а пахло просто затхлым зерном что ли, наверное как на каком-нибудь сельском элеваторе. Где-то снаружи в наш борт периодически тяжело ударяла холодная, Балтийская волна, забрызгивая крышки люковых закрытий густым водяным спреем, а в трюме было сухо, тепло и уютно. Мы расселились на грузе так, как нам было удобнее, и используя сита, сделанные из селедочных банок, принялись просеивать мелкие семечки, и отбирать крупные и ссыпать их в холщовые мешки. Работа была нетрудная, и за разговорами некуда не торопясь, мы за целый день насобирали с десяток мешков отборных, крупных семечек, и отнесли их в кладовку сухого трюма, расположенную на баке, обеспечив весь наш экипаж семенами подсолнечника на много месяцев вперед...
 
     Семечки я всегда любил и люблю, и хорошо их жарю на сковороде, но той зимой я освоил микроволновую печь, в которой, как оказалось, тоже можно с большим успехом калить семечки, и получаются они ничуть не хуже чем приготовленные на раскалённой сковородке. Почти каждый вечер я приходил на камбуз с глубокой тарелкой, полной отборных семечек, величиной чуть меньше сигаретного фильтра, промывал их в дуршлаге холодной водой, ссыпал мокрые семена обратно на тарелку, и жарил их в микроволновке. Минут через десять-пятнадцать я возвращался обратно в свою каюту с блюдом, полным горячих жареных семечек, и с удовольствием употреблял их в пищу, пока смотрел какое-нибудь кино на своем видеомагнитофоне или читал книгу. Тогда я научился просто виртуозно жарить семечки, и при случае моя продукция запросто могла бы составить хорошую конкуренцию любым семечкам, которыми русские бабушки торговали на  минирынках и улицах российских городов...

     А между тем, на исходе был високосный девяносто шестой год, который выдался таким же тяжелым для моей Родины, как и предыдущие несколько лет, во время которых Россия кое-как барахталась на волнах внутренней и внешней политической жизни, стараясь не утонуть. Имеющий серьезные проблемы с алкоголем, либеральный президент, пляшущий перед президентскими выборами на сцене, а вскоре после, них лежащий на операционном столе, практически самоустранился от управления государством, полностью отдав вверенную ему страну на разграбление алчными приватизаторам народной  собственности. «Новые русские» и заморские акулы капиталистического бизнеса рвали на куски шахты и месторождения, заводы и фабрики, телевизионные каналы и печатные издания, и все до чего могли только дотянутся их жадные руки! Бедная страна, из которой вытягивала все соки дикая инфляция, которую сотрясали бандитизм и теракты на улицах городов, и постоянно тлеющий вооруженный конфликт на Кавказе, всё еще никак не могла прийти в себя после развала Советского Союза, и обрести покой и достойную жизнь для своего народа...

     Ну а мы, пробежав за неделю Балтийское и Северное моря, все таки успели подойти к устью Темзы 31-го декабря в районе полудня, но к нашему великому огорчению, лоцмана, ссылаясь на плохую погоду, не работали! На самом деле, погода конечно была штормовая, но не до такой степени, чтобы закрыть лоцманскую станцию по этой причине. Возможно что английские навигационные специалисты по проводке судов в устье Темзы просто не хотели работать в новогодним вечером и ночью, и решили сделать себе выходной, чтобы отметить праздник в домашнем тепле и уюте. Нам же ничего не оставалось, как уйти от берега на дистанцию УКВ радиосвязи и ходить контркурсами, в штормящем Северном море, вперед и назад вдоль берега, в ожидание лоцманской проводки в порт...

     Как обычно, уже согласно неизменной традиции, которая берет начало из любимого всей страной новогоднего фильма про «иронию судьбы», мы с Васей, Димой и Андреем сумели ухватить пару часов, и ближе к вечеру тридцать первого декабря сходили в баню, и с удовольствием попарились, смыв с себя, и оставив в прошлом все заботы и невзгоды уходящего года. В двенадцатом часу вечера вся команда, за исключение стоящих на вахте моряков, собралась в нарядно украшенном салоне, чтобы как всегда, сначала проводить Старый, а потом и встретить Новый год. Новогоднее празднование, с друзьями и товарищами, но вдали от дома и родных, в штормовом море, за празднично сервированным столом вполне удалось, но как-то незаметно, каждый раз все меньше становилось восторга и ожиданий каких-то перемен от наступающего, очередного года. Наверное это у всех так бывает, что со временем начинаешь как-то иначе понимать и ценить жизнь, и новогодней ночью, в которой уже слегка заметны каки-то грустные нотки, все чаще задумываешься о том, что ждёт всех нас впереди, в наступающем Новом году, и как правило эти ожидания оказываются не особо радостными. Но тем не менее, 1997 год пришел как-то буднично и незаметно, посреди штормового Северного моря, и просто поставил всех нас перед фактом, что длинный, високосный девяносто шестой год наконец то завершен...

     Лоцман для захода в порт прибыл к нам на борт только утром второго числа, и незадолго до обеда мы ошвартовались у одинокого причала, где-то недалеко от Тилбери, из которого пару лет назад я со своими друзьями ездил осмотреть английскую столицу. На этот день никаких грузовых операций не намечалось, а потому большая часть экипажа, во главе с капитаном Алексеичем, сразу после оформления всех необходимых документов, собралась в город и уехала на экскурсию в Лондон. На пароходе стало непривычно пусто и тихо, из находящихся при деле только механическая вахта копошилась себе в «машине», да у трапа, как часовой на посту, стоял матрос Серега, лениво покуривая и поглядывая за пробегающими вниз по течению грязными водами Темзы...
 
     Около трех часов дня мы со вторым штурманом Андреем попили чай в обезлюдевшем салоне, поболтали немного на тему поездки в Лондон, а потом вышли на главную палубу судна, и спустились по сходне на берег. Снаружи тёплой и уютной надстройки было довольно прохладно, свежий северный ветер, как исполинский невидимый погонщик гнал по серо-голубому небу свое бесконечное стадо в виде низких, грязно-белых облаков, бредущих куда-то в неведомые дали. Хмурый и промозглый день был вполне обычным для зимних месяцев на островах Великобритании, и не хватало только мелкого, противного дождя, для того чтобы для описания данных погодных условий употребить хрестоматийное Английское выражение «fucken English weather»...

     Значительную часть причальной стенки занимали всевозможные трубопроводы, самого разного диаметра, местами перепутанные как змеи, с вентилями и клапанами, и возвышающиеся над бетоном причала на различную высоту. Поблизости находились несколько складов-ангаров, и какие-то небольшие цеха, и учитывая то что мы привезли сюда семечки, мы с секондом сделали вывод, что по всей видимости, скорее всего здесь производят подсолнечное масло. И буквально через несколько минут наши догадки полностью подтвердились, когда я обнаружил, что один из трубопроводов диаметром примерно с дюйм, заканчивается вполне обычным краном с вентилем, под которым на причале темным цветом выделялись жирные пятна, и доносился запах раздавленных семян подсолнечника. Не долго думая, я аккуратно приоткрыл вентиль на кране, и из него сразу потекло душистое желтое масло, с таким же запахом, как пахло советское подсолнечное масло, которое еще лет десять назад продавалось в стеклянных, полулитровых  бутылках. Андрей улыбнулся, и глянув на меня, молвил:
     - Хорошо пахнет масло! Как в детстве!
     - Да! - согласился я, - Наверное англичане не обеднеют, если мы у них немного маслица отольем, как думаешь?
     - Да что тут думать то? Пойдем за тарой! - без тени сомнения предложил секонд, направляясь в сторону нашего трапа.
     - Да, пойдем! Я как раз знаю, где чистые канистры лежат! - ответил я, и двинулся вслед за Андреем.

     Обследовав провизионную кладовую для сухих продуктов, мы нашли четыре штуки двадцатилитровых пластиковых канистр, убедились что они чистые и ничем не пахнут внутри, и вернулись на причал, к нужному нам крану. Оглядевшись по сторонам, и не заметив никого в округе, мы без всяких сомнений набрали восемьдесят литров душистого, светло-желтого подсолнечного масла, справедливо рассудив, что взамен мы привезли англичанам три тысячи тонн семечек, из которых они смогут выдавить никак не меньше тысячи литров точно такого же масла. Не теряя времени, мы отнесли наполненные канистры обратно в сухую провизионная кладовую, обеспечив таким образом пароход постным маслом на несколько месяцев вперед, чем слегка удивили возвратившегося вечером из поездки в Лондон нашего повара.

     Судя по отзывам, все, кто ездил в английскую столицу на экскурсию, вернулись уставшие и довольные, но все же они не сумели посетить столько достопримечательных мест в огромном мегаполисе, как мы с друзьями два года назад во время нашей поездки туда и обратно из порта Тилбери. Через пару дней, окончив выгрузку, наш Сормовский с пустыми трюмами покинул «подсолнечный» причал в устье чопорной, суровой и неприветливой реки Темзы, и продолжил без устали курсировать между портами Балтийского и Северного морей...

     В эту зиму и весну нам досталась линия по перевозке зерна из небольших балтийских портов Германии на Эстонию, как правило в Ново-Таллинский порт Мууга, строительство которого было начато еще в советское время, в восьмидесятых годах, и до сих пор полностью так и не было завершено. У маленькой прибалтийской страны для того, чтобы довести до ума строительство довольно большого морского порта просто не было в наличие необходимых ресурсов. Да и целом, в девяностые годы двадцатого века все бывшие республики некогда могучего Советского Союза жили, мягко говоря, не очень хорошо, а где-то и откровенно плохо! Зато, разделившись и фактически развалив огромную державу, все эти новые страны стали якобы независимыми (в том числе и от общего советского прошлого) государствами, которые пытались самостоятельно встроиться в новые экономические и политические реалии, а вообще-то, попросту еле выживали...

     Стоянки на погрузках в Неметчине как правило занимали примерно пару-тройку дней, во время которых родственники немецких бюргеров основательно и никуда не торопясь, грузили пароход, заполняя трюма бледно-желтой пшеницей или овсом до самого комингса, во избежание смещения груза во время качки. В порту Мууга мы обычно швартовались у гигантского, современного элеватора, (тоже кстати, советского наследия), к причалу предназначенному для огромных балкеров, и выгрузка там происходила очень быстро, бывало, что всего за 12-14 часов. После чего мы иногда грузили торф (больше ничего своего на экспорт из Эстонии не было), на один из портов Северного моря, а иной раз уходили в Германию в балласте, с пустыми трюмами, за очередным грузом бледно-желтого, напоенного ярким Солнцем, немецкого зерна...
 
     Во время стоянок в Таллине мы со старпомом Владимирычем частенько ездили на городской рынок Эстонской столицы, где была возможность купить свежее мясо, рыбу, молочные продукты, и разный другой провиант для питания экипажа. В процессе покупок провизии я всякий раз ненадолго  отпрашивался у Чифа, чтобы посетить книжные ряды, и прикупить пару свежих книг, чтобы было чем скоротать свободное от работы время. Надо сказать, что я по-прежнему достаточно много читал, хотя конечно меньше чем в школьные годы, и периодически открывал для себя новых писателей, авторов интересных и увлекательных книг. Так в начале девяносто седьмого года мне довелось познакомиться с творчеством Александра Бушкова, и прочитать два его первых романа про «Пиранью», которые произвели на меня довольно сильное впечатление. Хотя справедливости ради, и конечно на мой личный взгляд, все последующие части длинной истории про отважного и крутого морского спезназовца все же не являются настолько интересными и захватывающими, как две самые первые книги. Но это наверное недостаток всех чрезмерно продолжительных произведений, что в литературе, что в кино и телевидении, когда по прошествию многих лет главные герои уже не так поражают воображение, как в самом начале повествования...

     Так как в этом зимнем плавании большая часть нашего экипажа была достаточно молодой, не более тридцати лет, то мы каждый балластный переход, когда трюмы были замыты и высушены, играли в волейбол, обычно разделившись на две команды, «палуба» и «машина». Мои друзья Вася и Дима всегда оказывались в противостоящей нам команде, но жаркие баталии на волейбольной площадке в третьем трюме никак не отражались на нашей дружбе и нисколько не мешали нашему общению после игры. Всего-навсего за зиму мы сыграли четыре полноценных волейбольных матча, которые прошли в упорной борьбе, и общий счет получился «два-два», и в конечном итоге, как говориться, победила Дружба!

     За круговертью зерновых рейсов как-то буднично и незаметно окончилась зима, и с приходом весенних месяцев в Северной Европе значительно потеплело. Световой день уже неуклонно прибавлялся, закончился март, вступил в свои права теплый месяц апрель, и берега прибалтийских и европейских портов, повинуясь неизменному ходу времен года, начали никуда не торопясь покрываться яркой, нарядной зеленью. Яростные весенние шторма, разгоняемые северными и северо-западными мощными циклонами, заметно поубавили свою силу и злость, и стали намного реже тревожить моряков, бороздящих морские просторы Балтийского и Северного морей.

     Как-то погожим весенним утром, после обычного короткого совещания со старпомом, я направился с мостика в кают-компанию на завтрак, и решил пройти по шлюпочной палубе и шкафуту правого борта, и неожиданно обнаружил, что краска на наружней обшивке надстройки в районе каюты капитана сильно повреждена. Подойдя вплотную, я внимательно осмотрел примерно пару десятков неглубоких вмятин в железной переборке под иллюминатором капитанской каюты, как будто бы оставленных ударами чем-то тяжелым. Здесь же, на зеленой палубе, валялись и многочисленные куски сколотой белой краски... Терзаясь смутными сомнениями о том кто бы мог это сделать за прошедшую ночь, я спустился на одну палубу ниже, вернулся в теплую надстройку и направляясь на завтрак, открыл дверь и вошел в салон.

     - Доброе утро! Приятного аппетита! - сказал я привычную фразу каждого входящего в кают-компанию моряка.
     - Доброе. - буркнул мне в ответ Мастер, так как больше никого в помещении не было.
 
     Капитан, какой-то осунувшийся с красными от бессонницы глазами и явно не в самом лучшем расположении духа, сидел за своим столом и вяло жевал какой-то бутерброд, запивая его чаем.
     - Слушай, боцман, можно нашу надстройку снаружи пропилить "болгаркой"? У тебя же есть большая, мощная машинка с дисками?
     - Я никогда не резал надстройку, но думаю, что можно! - ответил я, - Сколько там обшивка, миллиметров десять наверное, не больше.
     - Давай завтракай, бери "болгарку", диски и приходи к моей каюте! - велел мне  Мастер, и продолжил, - Я уже, ...ядь, как приехал из дома, второй месяц спать толком не могу! У меня за переборкой что-то шуршит и шевелится постоянно! Как будто там кто-то живет, сука!
     - Да хорошо, - ответил я, выслушав отчаянную речь капитана, - Через пятнадцать минут буду у Вас.
     - Да, буду ждать! Приятного аппетита! - сказал капитан, выходя из кают-компании.

     Я по-быстрому доел свой завтрак, сказал «спасибо» повару, и переодевшись в рабочую одежду, сходил на бак в мастерскую и принёс оттуда все инструменты на шкафут правого борта, где меня уже дожидался Мастер, с большим маркером чёрного цвета в руках. Примерившись, капитан нарисовал на белой переборке, на высоте около полуметра от палубы и практически под своим иллюминатором, черный прямоугольник примерно двадцать на пятнадцать сантиметров, и сказал мне:
     - Режь вот здесь! Где-то тут, за переборкой, эта херовина шевелится!
     - Геннадий Михайлович, может лучше изнутри каюты попробовать разобрать обшивку? - предложил я.
     - Нет, Олег, там работы на порядок больше! Можно провозиться целый день!
     - Понятно. - согласился я, и предупредил, - Вырезать не проблема, только я варить-то толком не умею.
     - Ничего, Палыч заварит! Он это может! - успокоил меня Мастер.
     - Ну хорошо! Тогда сейчас начнем! - ответил я, устанавливая отрезной диск диаметром 230 миллиметров на мощную машинку «Bosch».

     Опустившись на одно колено и приноровившись, я принялся резать обшивку надстройки, высекая снопы желтых скр, летящих от металлической переборки. Минут через пятнадцать пропилив полностью три стороны нарисованного Мастером прямоугольника, я принялся за четвертую и не дорезав пару-тройку миллиметров до соединения с уже пропиленным, аккуратно отвёл "болгарку" и выключил ее. Сразу наступила тишина, только шелестела и хлюпала Балтийская вода за бортом идущего полным ходом парохода. Аккуратно отогнув отверткой вырезанные окошко, я потянул его за угол и отломил, окончательно открыв темное отверстие, ведущее за наружную обшивку судна, во внутреннее пространство, толщиной сантиметров пятнадцать до пластиковой переборки в каюте капитана. Осторожно и слегка опасаясь, я залез в "черную дыру" рукой, и под изумленные и не совсем цензурные возгласы Мастера и электромеханика Палыча, вытащил оттуда кусок металлического шпангоута, сантиметров сорок длинной, в идеальном состоянии и в заводской краске! Положив этот отрезок металла на палубу, я еще раз углубился рукой рукой в пустоту между переборками, и вытащил оттуда еще один такой же кусок набора корпуса судна!
     - Вот они, эти железяки-суки, там в качку елозили, скрипели, звякали и спать мне не давали! - торжествующе сказал капитан, - Спасибо тебе, Олег!
     - Не за что! - ответил я, и еще раз полез рукой в замкнутое пространство между переборками.
      На этот раз я выудил оттуда изрядный кусок черного электрического кабеля, метров пять длинной, и больше, сколько ни шарил я за обшивкой капитанской каюты, я ничего не нашел.

     - Ну всё, Олег, спасибо тебе! Молодец! - еще раз поблагодарил меня Мастер, и продолжил, обращаясь к электрику, - Палыч, давай заваривай на хер, эту дыру! А я пошел на мостик.
     - Да, хорошо, - ответил электромеханик, и принялся настраивать сварочный аппарат.
     - Слушай, Палыч,- обратился я к нашему монтёру, - А почему всю переборка снаружи чем-то ободрана? Я еще утром нашел здесь отколотую краску.
     - Да это вчера ночью Мастер позвонил на вахту четвертому механику, и попросил подняться с кувалдой сюда на палубу, и поколотить от всей души по переборке, надеясь, что что-нибудь там сдвинется, ну или как-то, затихнет.
     - Однако! Я смотрю четвертый молотил тут от всей души! - смеясь, ответил я, - Ну можно было наверное колотить до второго пришествия!
     - Судя по тем кускам шпангоута, да! - согласился Палыч, и надев сварочную маску, и зажигая с помощью электрода ярко-белого цвета вспышку, сказал мне, - Осторожно, береги глаза!

     Провозившись с полчаса, электромеханик аккуратно приварил вырезанный мною кусок обшивки на место, и в итоге получилась ровная прямоугольная заплатка на переборке, с аккуратными краями, которые я зачистил "болгаркой" и сразу замазал грунтовкой серого цвета. А следующий день, после окончательной покраски переборки в белый цвет только сварочный шов едва выделялся на ровной, гладкой поверхности, как напоминание о тех нерадивых португальских рабочих, которые забыли приварить два куска шпангоута на положенное им место.

     В последних числах апреля наш «Португал» снова ошвартовался у причала с огромным элеватором в Ново-Таллинском порту, куда мы привезли очередную партию зерна из небольшого немецкого городка Ейкенфьёрде. По завершению всех формальностей с властями, мы открыли крышки  второго трюма, и туда, словно исполинская рука, плавно протянулся и опустился разгрузочный агрегат, в виде телескопической трубы прямоугольного сечения, на конце которой вращающиеся лопасти сразу углубились в толщу пшеницы. Производительность этого разгрузочного устройства была просто уникальной, до тысячи тонн зерна в час, и если бы не зачистки трюмов под метлу, занимающие довольно много времени, то стоянки у этого элеватора вообще занимали бы всего несколько часов. Но едва начавшись, выгрузка была приостановлена, огромный грузовой манипулятор вынырнул из зерновой толщи, и плавно втянувшись, сделался гораздо меньше в размерах, и медленно развернувшись, удалился куда-то в сторону элеватора. Как оказалось, в первых пробах, взятых из привезенного нами зерна, были обнаружены примеси каких-то химических веществ, то ли минеральных удобрений, то ли еще чего-то подобного, и по этой причине выгрузку приостановили. Пароход простоял полдня без грузовых операций, после чего мы перешвартовались к другому причалу, чтобы не занимать место у элеватора, и всем на борту стало понятно, что наша стоянка затягивается на какое-то неопределенное время...

     Между тем, подошел к своему завершению апрель, наступили и закончились майские праздники, а мы так и продолжали стоять в полной неизвестности, и готовности покинуть порт и увезти куда-то злосчастное, немецкое зерно. По отрывочным слухам, доносившимся с мостика, судебное разбирательство по поводу нашего груза уже происходило где-то в Швейцарии, и судя по отсутствию каких-то внятных перспектив, процесс этот был достаточно длительным. Третий штурман Андрей рассказал мне, что скорее всего минеральные удобрения попали в зерно из кузовов немецких грузовиков, которые перевозили фосфаты, а потом в тех же кузовах возили пшеницу для погрузки на наш пароход. Теперь же, на том основании, что привезенное нами зерно имеет небольшие химические примеси, принимать его порт отказывается, так как засыпать наш груз в зернохранилище с чистой пшеницей не представляется возможным. И если увозить эту пшеницу куда-то на выгрузку, то возникает вопрос, кто заплатит за эту транспортировку, да и кто вообще возьмет весь этот груз? Разумеется, эта проблема с загрязненным химикатами зерном имела свое решение, и все дело было видимо в деньгах, которые кто-то (скорее всего, немецкий грузоотправитель) должен был заплатить за выгрузку и утилизацию зерна, ну и соответственно, за простой судна.

     Время шло, а наш «Португал» всё так и стоял, как говорится, в прежнем положении... Дима, он же - Старый охотник Хэнк, сменился и уехал домой еще в самом конце апреля, и моя смена тоже была уже не за горами, так как прошло почти полгода с тех пор, как я дождливым ноябрьским днем садился на пароход в порту Таллинна. Конечно, я не устал от работы в море, которая мне всегда нравилась, да и нравится до сей поры, но все же нужно было собираться и в скором времени ехать домой, к семье, к своим родным, которые терпеливо ждали меня на берегу. Им, моей жене и сыну, в мое отсутствие, в то дикое и неустроенное капиталистическое безвременье девяностых годов, было неизмеримо тяжелее чем мне на пароходе, и потому я всегда стремился к домашнему очагу, чтобы быть опорой для своей семьи...

     Наконец, во второй половине мая, швейцарское правосудие вынесло какой-то неведомый нам вердикт, ржавые колеса правовой бюрократической машины со скрипом провернулись, кто-то где-то проплатил каких-то денег, и наш «Сормовский» поставили обратно к тому же самому огромному элеватору в порту Мууга. Там, не теряя времени, нас быстренько выгрузили (куда уж при этом засыпали наше зерно с примесями химии неизвестно), и в тот же день на закате, мы вышли с спокойную и какую-то домашнюю Балтику, и легли курсом на запад, направляясь на погрузку в немецкий порт Росток.

     Последний раз в этом порту я был шесть лет назад, и хорошо запомнил тот момент, когда на причале заставленным старыми машинами, прямо на моих глазах огромный восьмилопастной грейфер схватил стоявший среди прочих автомобиль «Форд», на который я имел виды, намереваясь снять с него оптику и лобовое стекло, смял его, и одно мгновение превратил сверкающий желтым лаком кузов просто в кусок металлолома. За прошедшие годы ни в порту, ни в городе, практически ничего не изменилось, несмотря на то что, теперь это была территория единой Германии, которая вобрала в себя ушедшую в небытие вместе с социалистической эпохой, Германскую Демократическую Республику. Третий штурман Андрей рассказал мне, что немецкий лоцман, работавший у нас на борту при швартовке к причалу, жаловался, что после объединения двух республик Германии в одну, жизнь к лучшему пока особо не изменилась, и что западные немцы сильно недолюбливают восточных. Ну и соответственно, наоборот, жители восточной части страны довольно прохладно относились к живущим на Западе...
 
     Впрочем, для большей части нашего коренного населения, жизнь в России тоже не спешила меняться в лучшую сторону, и недавно выпущенная в обращение денежная купюра достоинством в полмиллиона рублей, давала наглядно понять, что размер инфляции в стране достиг небывалого уровня. Хотя надо заметить, что для какой-то совсем небольшой группы наших сограждан, которые воспользовались бардаком в стране и оказались в нужном месте и в нужное время, и всеми возможными способами сказочно обогатились, светлое будущее уже наступило, и теперь именно эти миллиардеры являлись новыми хозяевами жизни в государстве. Общество окончательно расслоилось на бедных и богатых, и несмотря на то, что подавляющее большинство населения стало жить гораздо хуже, чем в Советском Союзе, новая Россия, словно немощный старик, тяжело шаркая подошвами и передвигаясь на ослабевших и больных ногах, тем не менее, упрямо и целенаправленно стремилась куда-то вдаль, к далекому и манящему капиталистическому будущему...

     После Ростока наш «Португал» ранним майским утром зашел в порт Сааремаа, который находится на одноименном острове, принадлежащем Эстонии, чтобы выгрузить часть груза, имеющего назначение на Таллинн. Старое название острова было Эзель, и именно отсюда, с местного аэродрома в августе-сентябре сорок первого года Советская дальняя авиация осуществила серию первых бомбовых ударов по столице третьего рейха Берлину. Урон и разрушения, которые нанесли эти бомбардировки были незначительными, но учитывая, что это было в самом начале Великой Отечественной войны, психологический эффект от этих налетов нашей авиации был просто огромным! Все газеты Советского Союза тогда писали про успешные ночные бомбардировки Берлина, и такие статьи поднимали дух бойцов Красной Армии, и вносили уверенность в то, что сильный и коварный враг будет несомненно разбит!

     Городок Сааремаа оказался маленьким и неказистым, с преимущественно не первой свежести, какого-то серого цвета одно и двухэтажными домами, разбросанными вдоль нескольких небольших улочек, по которым мы с третим штурманом Андреем ехали в машине агента, направляясь на местный продуктовый рынок. Рынок этот, тоже был под стать городу, совсем небольшим, но тем не менее, вполне прилично наполненным товарами, среди которых мы закупились мясом, рыбой, молочными продуктами, и свежим хлебом. Я обратил внимание, что местные жители здесь, в отличие от континентальной Эстонии, абсолютно отказывались с нами общаться на русском языке, хотя было видно, что они прекрасно понимают великий и могучий язык Пушкина и Достоевского. Впрочем, в Таллинне тоже далеко не все городские жители вступали в диалог на русском, пытаясь даже в этом показать какую-то свою идентичность, и независимость от общего Советского прошлого. Прошло всего чуть больше пяти лет с момента распада нашей великой страны, а во многих бывших республиках СССР, в том числе и в Прибалтике, которые имели заводы, фабрики, энергетику, медицину и образование лишь благодаря Советскому Союзу, почему-то уже мягко говоря, недолюбливали русских! Такова была плата русскому народу, который живя в России, и отрывая от себя, очень много вкладывал в союзные республики, в окраины Советской империи, уровень жизни в которых был гораздо выше чем в Российской провинции...

     Мы с Андреем, вернувшись на проход после обеда, привезли приличное количество продуктов, которые заняли весь багажник и половину заднего сидения в машине агента, все это выгрузили на причал и занесли по трапу на борт судна. Теперь, закупив всё недостающее на местном рынке, мы были обеспечены провизией на пару-тройку недель вперед, до получения в одном из следующих портов большого продуктового снабжения.

     Отстояв на Сааремаа с утра до вечера, мы на исходе дня вышли в море, и легли курсом на север, направляясь в Таллинн, куда и прибыли на следующий день, ближе к обеду. Ошвартовались мы опять в нашем любимом Ново-Таллинском порту Мууга, правда уже не у элеватора, а у причала для генеральных грузов, а через пару часов агент привез моего сменщика, и наконец настала пора мне очередной раз прощаться с судном и экипажем, и отправляться в дорогу домой.
 
     Смена и передача дел новому боцману заняла не более часа времени, после чего я как обычно, получил расчет и все документы, прошелся по пароходу и пожал руки тем, кто оставался на борту, и тепло простился с третьим штурманом Андреем, с которым особенно сдружился за время плавания. Им всем предстояло вечером идти в следующий рейс, но уже без меня, и в этом вечном и непрерывном круговороте людей в экипаже не было ничего особенного, кто-то уезжал домой, а кто-то приезжал из дома, и пароход никогда не оставался без должного внимания и обслуживания...
 
     Через несколько часов, теплым майским вечером, я сел в купейный вагон поезда «Таллинн-Москва», наверное того же самого состава, на котором в середине ноября дождливым, пасмурным днем прибыл сюда же, на вокзал столицы Эстонии. Разместившись в пустом еще купе, я сразу переоделся в спортивный костюм, занял свою верхнюю полку, и достав купленную на вокзале свежую газету «Аргументы и факты», быстро пролистал ее, мельком изучив заголовки. Настроение было рассеянно-праздничное, вчитываться в статьи пока особо не хотелось, так как все таки за день я порядком устал. закрыв глаза, я растянулся на чистой простыне, заправленной поверх матраса на второй полке купейного вагона, и медленно проваливаясь в сон, размышлял о том, что наконец плавание завершено, словно очередной календарный листок длительностью в полгода перекинут на жизненном календаре...

     Как я уже давно заметил, расставание с пароходом, как правило, вызывает у моряка несколько противоречивые чувства, и этому разумеется, есть свои простые объяснения. Самое главное, это конечно радость от скорой встречи с семьей и родными людьми, которые устали от долгого многомесячного ожидания, и уже считают дни до твоего возвращения, и готовятся к праздничному застолью, потому что приезд домой - это всегда праздник! Обычно еще перед отъездом с парохода всегда присутствует чувство удовлетворения от проделанной за время последних рейсов тяжелой и кропотливой работы. Это та самая работа, которая навсегда остаётся где-то в бездонных глубинах архива человеческой памяти, и в которую словно в пазлы, укладываются тысячи оставленных за кормой морских миль, десятки портов, множество жестоких штормов, бессонных ночей, выгрузок и погрузок, искренних радостей и приятных моментов, а также тревог, волнений и печалей... И всё это можно назвать очень коротко - очередное плавание, или же очередной отрезок пройденного жизненного пути...

     Но тем не менее, радостные чувства моряка перед тем как сойти на берег, слегка разбавляются нотками грусти от того, что необходимо расставаться со своими друзьями и товарищами, с кем были прожиты последние полгода, и с кем приходилось делить и радости и горести, и которые оставаясь, продолжат здесь работать, пока сами не сменятся и не уедут домой. И эта бесконечная карусель по смене людей на борту, плавно вращаясь по жизни, никогда не останавливается, потому что пароход, со дня своего появления на свет, в ярко-белых сварочных вспышках, на стапелях судостроительного завода и сдачи в эксплуатацию, и до того печального момента пока твердая рука рулевого не выведет судно на последний в его жизни курс, чтобы выброситься на песчаную отмель где-нибудь в Индии или Бангладеш, для разделывания на металл и утилизации, постоянно нуждается в техническом обслуживании и уходе. Вне всякого сомнения и то, что морское сулно, являясь сложнейшим инженерно-техническим сооружением, в который вложены сконцентрированные усилия и труд многих тысяч человек, имеет свою какую-то неведомую душу, но чтобы стать поистине неким живым организмом, и даже просто сдвинуться с места и начать самое первое плавание, ему нужен свой собственный экипаж! И вот когда команда на борту приступает к своим обязанностям, и начинает мерно и ритмично стучать клапанами дизель генератор - судовое сердце, когда трубопроводы судовых систем, словно кровеносные сосуды, заполнены топливом, смазочным маслом, водой и паром, когда десятки и сотни километров электрических кабелей, будто нервы соединяющие все на борту воедино, находятся под напряжением, тогда пароход оживает, и своими стальными бортами и крепкими отсеками дает надежное и удобное жилище для моряков, что поднялись на его палубу, и нашли здесь себе приют на долгие-долгие годы. Судно и его экипаж - это как бы единое целое, живущее всегда вместе и взаимодополняющее друг друга, и если их разделить, словно сиамских близнецов, то их существование порознь потеряет всякий смысл и в конечном итоге приведет в небытие. Потому что судовая команда, оставаясь не у дел, перестает быть единым и слаженным экипажем, и становится просто группой людей, может даже друзей и приятелей, но лишенных одной общей цели, которая их объединяла когда они были на борту своего парохода. Судно же, лишившись экипажа, становится беспомощным и беззащитным, словно тяжелобольной пациент, прикованный к больничной койке, и спасти его, и возвратить к полноценной жизни, может только вернувшиеся к нему на борт люди, его преданная команда! Настоящий моряк не может не любить, или хотя бы не относиться с уважением к своему пароходу, на котором (или вместе с которым) пройдены суровые штормы и длительные морские и океанские переходы, и который во время долгого плавания является для моряка не только источником заработка, но и по сути, его вторым домом...
   
     Первый же, и главный дом моряка остаётся всегда там, где находится его семья, его родные и друзья, его домашний очаг, и все что ему близко и дорого на этом свете! Там же, в виде призрачного маяка, остаётся часть его морской души, и незримо оберегая своих родных, терпеливо ждёт пока вторая половина души странствует по свету, чтобы наконец воссоединиться в одно целое после возвращения труженика моря домой. И наверное так будет всегда, что до скончания веков, морские романтики будут стремиться в море, к далеким и неизведанным берегам, будут скучать и тосковать по дому, чтобы возвращаясь туда, усталым но радостным и счастливым, засыпать с улыбкой, и видеть во сне бирюзово-зеленые, безбрежные морские просторы, которые тянутся вдаль, и сойдясь с бесконечным сине-голубым небом, образуют тонкую и недостижимую, но манящую и зовущую в путь, линию горизонта...

                20 апреля 2026 года.