родинка

Родинка

 «Ракета» быстро подвалила к пристани «Ключищи» и, выступив из-за нее носом большой птицы, сложила крылья – осела с притихшим урчанием. Патлатые матросы бросили сходни, и женщины-торговки в мужских пиджаках, с пустыми бидонами на коромыслах, сошли на плотный бетон дебаркадера. Тут сильно пахло рекой. Натужно скрипели бревна креплений. Но под мостками стояла тихая вода, огражденная пристанью, и между запертых на цепи лодок опрокинуто тонул белобрюхий лещ.
Одинокий мужчина в темном костюме, с дипломатом в руке последним сошел на берег. Из-под  шляпы глядели печальные глаза. Они скользнули по черте обрыва, поверх глазастых усадеб и выше – по мятому шлему церкви, блестящему на солнце султаном из креста и облака. Шурша и проваливаясь в гальчатом крошеве остроносыми ботинками, мужчина сутуло двинулся вдоль берега, выставив вперед прямоугольник дипломата.   
 
…А впереди шла она, в синем трико и желтой, осеннего цвета, панаме. Под рукой  болталась  корзина, внутри – прикрытый цветастым платком завтрак.
– Куда идем мы с Пятачком, большой, большой секрет! – напевала она.
            «Ракета» отошла от дебаркадера и, подняв  хребет, задрав оперенье, двинулась вдоль берега, – череда пущенных волн  сокрушала разбитые лодки, комли, прибрежный хлам. 
Он сзади глядел на обтянутые эластиком ноги и думал о сокрушающей силе слабых женщин, наивных, как дети. И вдруг  стал ревновать ее к прошлому…
– Ча-ча-ча!.. – Она повернула к нему ребячье лицо, и он закивал  невпопад своей бородкой, как добрый дядька, хотя был младше  ее года на три, а может быть, и на все триста…
Они поднимались по узкой тропе вдоль реки между банями и огородами. Частые ключи, падающие в долбленые дубовые стёки из вбитых в уступы раструбов, пересекали дорогу витыми змейками и исчезали под изгородями в огородах. Улочка, идущая к  заливу, поворачивала в глубь деревни. Тихая и безлюдная в этом месте, с единственным домом и лавочкой у ворот, осыпанной шелухой подсолнуха, глядела  улочка окнами  дома в речную даль  – до самых Великих Болгар.
Вдруг в тишине раздался крик. За поворотом старик и мальчик-очкарик, судя по пестрой одежде, – горожанин, держались обеими руками за дужки ведер. Они стояли вполуприседи, как изготовившиеся к бою петухи. Дед, кряхтя, упирался плешью в грудь мальчугана.
– Мои ведра, понятно! – вопил мальчик.
– Не твое дело, – тужился старик.
И вдруг мальчик с силой рванул на себя ведра. Ледяная вода плеснула деду на ногу, тот подскочил, теряя башмак, запрыгал как ошпаренный, ухватился обеими руками за ступню. А потом сцапал зануду, яростно огрел  пятерней по мягкому месту:
– Сказано: не брать!..
– Это тебе мама запретила тяжелое таскать, понятно! – горланил побежденный мальчик, посверкивая очками…
Обойдя у кромки воды залив, двое поднялись по травянистому склону и вышли на широкую равнину. Она уходила в небо. Поклоном ложился под ноги ковыль. Долгая тяга ветра, звеня отпущенной тетивой, несла прахи с древних полей сражений, забытую скорбь. По сизой стерне, с гулким стоном тянулись распятья столбов – вдоль старой дороги, ведущей в Рим…
– Поганка, поганка. Брось! – почти не глядя, оценивала она грибы, которые он поочередно вынимал из полиэтиленового мешочка.  Бросая взгляды на полную корзину спутницы, он с обидой думал о том, что его заставляют выбрасывать съедобные грибы из зависти. Он молча уходил к обрыву. Вынимал из поклажи железную кружку, флягу с водой, пачку газет, взятых на случай дождя, разжигал костерок. Устраивался на корточках и варил с удовольствием крепкий  кофе.
Обернувшись, она каждый раз, будто впервые, удивленно и с некоторым  уразумением смотрела и на костер – свернутую из газеты трубу, с которой он щелчками сбивал пепел, – и  на парящую над огнем кружку… 
Опомнившись, говорила:
– Ага… Ты пока понаркоманничай, а я вон там пособираю…
Усевшись у обрыва, он пил свой чудесный кофе. Под ним сквозь красные листья опрокинутого кустарника рябилась осенняя вода. А справа громоздились утесы, и с них наброшенной овчиной свисал курчавый  лес.
Подходила она, ставила корзину под березу и, сделав несколько глотков горячего кофе, лихо стягивала с головы панаму:
– И-эх! Хорошо-то как, Вася! – нарочно по-волжски окала и, невыспавшаяся в связи с этой поездкой, сладко потягивалась, обрывая ладонями паутинки и лучики солнца, падающие сквозь ветви.
– Знаешь, Россия – родина. А это вот – родинка!
 Она показала вокруг себя руками, и быстро повернула к нему умягченное ямками лицо.
– Когда я умру, обязательно принеси на мою могилу землю из Ключищ! 
Он улыбнулся. Ему всегда нравилась ее речь, немногословная и значащая. Письма ее были не по-женски сжаты и емки, и как действовало на него оброненное между скупых строк нежное слово!
Он бросил свой пиджак на траву, подхватил ее на руки…
– Пусти, с парохода увидят!
Потом она стала молчаливой и строгой… 
Взяв корзину, быстро пошла через поле навстречу поднявшемуся ветру. Он просил прощения, едва поспевал  следом и проваливался в травянистые ямы. В лицо полетели капли дождя: сначала шальными кучками, а после хлынул ливень. Он вынул и разложил  зонт, но  она нарочно отстранялась от него, прибавила шагу, достала платок и расправила  над головой.
У залива пошли валуны. Сквозь ливень он крикнул, что нужно держаться берега до самой пристани. Но она нарочно пошла старой дорогой, вверх по тропе, платок развевался над головой… Он с ужасом представил, как она, поскользнувшись на мокром известняке, который страшнее глины, и разбиваясь в кровь, полетит по камням до самой воды. Он крепко схватил ее за плечи и направил к берегу.
Дождь сек поросший булыжник, дробью хлестал по воде.
Она промокла до нитки. Лицо  было сосредоточено и строго. Казалось,  она злилась на него даже за этот ливень, жестокий и нескончаемый. И вдруг, оступившись, упала,  ушиблась коленом о камень. Грибы высыпались из   корзины.
– Боже, за что такое наказание!.. – рыдала она, лежа под дождем, не в силах одолеть боль. Сердце его разрывалось от жалости и бессилия.
На «Ракету» они опоздали. Чаячий хвост ее скрылся в полосах дождя. Одинокий дебаркадер качало на волнах: бедово скрипели тросы и бревна. Косой ливень с усиливающимся шумом, будто злясь от бессилия утопить дебаркадер, вдруг отлетал в сторону и гуще молотил по воде.
В зале ожидания сидели пожилые женщины, тоже опоздавшие на рейс. Вода ручьями бежала по стеклу чистых окон.
Войдя в сухой зал, она успокоилась. Он посадил ее на лавку, обернул пиджаком и прижал к груди, пытая согреть теплом своего тела. Вспомнив, вынул из кармана два пряника, завернутых в полиэтилен, протянул, но она отвернулась.
– Прогневил чем-то барышню, – тотчас заметила торговка, сидевшая в  углу возле корзин. – Ишь, не хочет…
– А чо пряники!.. Конфетами надо ублажать, пряники – одно недоразумение! – заметила другая.
От этих слов углубились ямки на ее щеках. А он растерянно глянул на женщин: они отнюдь не улыбались и говорили всерьез, поглядывая без стеснения на мокрую пару.
…В зале ожидания зашумела группа студентов с рюкзаками. Мужчина в шляпе глядел сквозь мутное стекло на воду. Майский луч сиял на волне алым бликом, высекая из него грохот и разноцветье далекого танцзала. Звуковые осколки бьющего ударника пронзали поджилки. В темноте по стене, потолку и людям плыли радужные хлопья цветомузыки. Он долго наблюдал за девушкой, танцующей у экрана. Мигающий свет отбрасывал на полотнище тень эллинского профиля и подвижной фигуры – тень, исполненную изящества Таис и энергии Клеопатры. Собравшись с духом, он подошел к ней:
– Девушка, разрешите Вас на вечный танец…

На дебаркадере вновь захохотали студенты. Он вздрогнул и опустил глаза.  Замок дипломата был испачкан в земле, и он пригнулся, не то стирая, не то втирая в него ладонью известняк. Он боялся поднять глаза: они были мокры.



Сентябрь 1988   
Москва-Казань