Иллюзия существования

Говорят, тень — это неоспоримое доказательство нашего присутствия в материальном мире. Она подтверждает, что мы имеем объём, что мы способны преградить путь свету, что мы существуем. Но что происходит с человеком, чья собственная фигура слишком прозрачна, чтобы отбрасывать тень? Он находит того, кто соткан из плотной, осязаемой материи поступков, встаёт вплотную за его спиной и ворует его силуэт.

Именно так жил Юлиан.

Его другом был Феликс — человек-пожар, человек-ветер, с лёгкостью покоряющий вершины, будь то карьерные лестницы, горные хребты или чужие сердца. Феликс жил так, словно писал черновик эпического романа, щедро разбрасывая вокруг себя искры побед и громких поражений. А Юлиан всегда был рядом: верный спутник, тихий наблюдатель, человек, который держит куртку, пока Феликс спасает мир.

Но стоило им разлучиться, стоило Юлиану оказаться в другой компании — в гостиной, освещённой мягким светом торшеров, или за столиком шумного кафе, — как происходила пугающая, почти алхимическая метаморфоза. Юлиан начинал говорить.

Он не крал деньги или вещи. Он совершал куда более изощрённое преступление: он крал чужое прошлое.

— И тогда я сказал им: «Вы можете забрать всё, но я не отступлю!» — рассказывал Юлиан, театрально понижая голос, и слушатели замирали, поражённые его смелостью.

Он описывал, как он стоял на краю пропасти в Андах, как принял то рискованное решение, спасшее компанию от краха, как встретил обезумевшего от страха человека в ночном переулке и отдал ему свои последние деньги.

В этих рассказах Феликса не существовало. Фигура друга стиралась, вымарывалась из повествования огромным ластиком тщеславия. Феликс превращался в слепое пятно, в вакуум, чьё место мгновенно заполняло раздувшееся эго Юлиана.

Самое страшное заключалось в том, что Юлиан не просто лгал — в момент рассказа он искренне верил, что это было с ним. Он так близко стоял к Феликсу в моменты этих свершений, так жадно вдыхал запах чужого адреналина, что границы его собственной личности размылись. Он присвоил себе не просто факты, он украл саму ткань чужого опыта. Замена местоимения «он» на «я» происходила на его губах так же естественно, как выдох.

Слушатели восхищались им. Женщины смотрели на него с обожанием, мужчины — с уважением. А Юлиан грелся в лучах этой славы, как ящерица на раскалённом камне, не понимая, что тепло, которое он поглощает, ему не принадлежит.

В чём же философия этой кражи? Наверное, в неизбывном ужасе перед собственной пустотой. Человек, не способный на поступок, боится тишины. Если Юлиан расскажет о своей жизни, это будет история о том, как кто-то наблюдал за дождём из-за закрытого окна. Но, надевая на себя, как чужое пальто, историю Феликса, Юлиан создавал иллюзию собственной значимости. Это была экзистенциальная контрабанда — попытка протащить через таможню вечности пустой чемодан, выдав его за сокровищницу.

Знал ли об этом Феликс? Скорее всего, догадывался. Но люди, подобные Феликсу, слишком богаты духом, чтобы пересчитывать мелочь своих подвигов. Солнце не обижается на Луну за то, что та светит его светом и притворяется самостоятельным светилом в ночи.

Но у этой иллюзии есть своя страшная, разрушительная цена.

Возвращаясь вечерами в свою пустую квартиру, Юлиан иногда замирал перед зеркалом. В тишине, где не было ни восхищённых слушателей, ни Феликса, генерирующего жизнь, Юлиан сталкивался с пугающим открытием. Украденная тень прижилась, но она не имела корней в его душе. Он построил величественный храм своей личности из чужих камней и теперь жил в постоянном страхе, что настоящий хозяин однажды заберёт их обратно.

Размышляя о своих «подвигах», Юлиан чувствовал лишь сквозняк. Он понял, что стал заложником чужой гениальности. Чтобы Юлиану было о чём рассказывать завтра, Феликс должен совершить что;то сегодня. Биография Юлиана находилась в чужих руках. Он был паразитом памяти, питающимся крохами с чужого стола бытия.

Если Феликс исчезнет — Юлиан перестанет существовать. От него останется лишь оболочка, резонатор без источника звука.

И тогда однажды, стоя под уличным фонарём, Юлиан посмотрел на асфальт. Там, внизу, лежала длинная тёмная полоса. Он поднял руку — тень тоже подняла руку. Он шагнул — тень шагнула вслед. Но Юлиану вдруг показалось, что эта тень смеётся над ним. Потому что она знала правду: тело, отбрасывающее её, само по себе является всего лишь чьим-то бледным, так и не родившимся призраком.

Украсть чужую жизнь в рассказах можно. Но нельзя украсть след, который чужая жизнь оставляет в вечности. И когда придёт время подводить итоги, Юлиану нечего будет положить на весы, кроме красивого, искусно сплетённого из слов, но абсолютно бесплотного эха.