Диалог со смертью. Опыт коллаборации

Про "точку привязки" бытия к определенной системе координат, про как можно более скорое возвращение к привычному укладу при потрясениях я впервые прочитала у Бенджамина Спока в книге "Разговор с матерью". Цитату эту помню хорошо: "Как можно скорее восстанавливайте уклад жизни: подъем, завтрак, домашние обязанности. Они станут тем стержнем, за который Вы будете держаться."

Эту же идею я позже встретила у Владимира Леви. Потом у Лэнса Армстронга. Потом у Ирвина Ялома. Теорчасть сдана на "пять с плюсом". Осталось воплотить в жизнь. Желательно не на самом страшном варианте: когда и надежды нет. Нет, не так, а вот так: когда понимаешь, что надежды нет.

И смерть может подойти так тихо, в таких пушистых тапках, что ты и не заметишь, даже если спишь вместе со своим зверем треть своей жизни. И узнаешь о беде только, когда собака твоя потеряет блеск в глазах - и всё. Ничего больше не скажет о приходе смерти - только потускневший взгляд.

И вот Вы отвоевываете своего питомца в четвертый за всю ее собакину жизнь раз у смерти, и она отступает... нехотя... лениво... но понимая, что ее не ждут... пока не ждут...

Я уважительно отношусь к смерти. Ее сокрушительная сила сродни гигантской волне, сметающей берег и слизывающей дома, деревья и людей как малыш, наслаждающийся леденцом на палочке... Смерть зачастую - благо. Но ты вновь ошиблась в датах, старая. Заведи себе ежедневник...

Ступор от ее прихода напрочь отключает мозг, так куда же тут спорт? Да всё туда же - в ночь. Ты выходишь в темноте... Стук кроссовок упорядочивает ритм сердца, ставит на место голову и выравнивает дыхание. Ход мыслей подчиняется этому процессу медитации, и вот уже к концу первого км - особенно, если взять "в горку" - ты уже без комка в горле, к концу второго уголки губ поползли вверх - еще не улыбка, но уже полнокровный ее зародыш, а к концу третьего ты ловишь эйфорию бегуна...

Пятый - последний - км приносит истому, и ты понимаешь, что сон, божественное изобретение эволюции - это всё, что нужно. Ни еда, ни кто-то рядом, ни моб с его мусорно-новостийной лентой, но сон - великий лекарь.

Ты выходишь методично - наверное то, что многие назовут "тупо" - выходишь, чтобы на полчаса дистанции дать мозгу передышку, чтобы с изнанки век ушла, растворилась инсталляция из больничных коридоров и пронзительных в своей яркости люминесцентных ламп. Чтобы "ушли" пепельные лица врачей, которые еще умудряются каким-то образом улыбаться глазами... теплые руки, касающиеся твоего зверя, замеревшего между двух миров...

Кто-то там на Небесах задумчиво смотрит на чашу весов ее жизни, но мойры - а мойры ли? - не отдают пока нитку собачьей жизни. Фаустита - а Фаустита ли? - зажала в кулачке волоконца дребезжащего собакиного бытия, костяшки пальцев побелели, серп занесла, но убеждает Зевса, что, мол, момент не настал, будет тебе, старик, ступай - не время еще.

Он машет сморщенной узловатой ладонью, подбирает полы одежд, дабы самому сослепу не запутаться в складках божественного облачения, и уходит, по-стариковски бурча себе что-то под нос...

Со смертью можно говорить.