Кощунственные потехи царя Петра Первого

КОЩУНСТВЕННЫЕ ПОТЕХИ ЦАРЯ ПЕТРА ПЕРВОГО

Скоропостижная смерть Франца резко подкосила царя. Пётр искренне оплакал смерть любимого друга. Узнав о кончине своего фаворита, рыдал, «как будто его извещали о смерти отца». Несколько дней он находился в полной прострации, лишь повторяя, что ему больше не на кого опереться. А у гроба любимчика воскликнул: «На кого могу я теперь положиться? Он один был верен мне!».
На мраморном надгробии друга Пётр приказал сделать надпись: «На опасной высоте придворного счастья стоял непоколебимо».
А вот, где могила Франца Лефорта сегодня — неизвестно. И тут снова начинаются загадки. Предполагают, что в XIX веке его прах перезахоронили на Введенском (в простонародье — Немецком — прим. автора) кладбище, либо на Лазаревском погосте. А народная молва утверждает, что его перенесли в Петропавловский собор в Петербурге, поближе к могиле Петра Великого.

Но недолго убивался в горе государь, и, 26 января 1702 года, в стенах Дворца на Яузе, подаренного Лефорту, царь шумно и весело отпраздновал свадьбу своего… шута Феофилакта Шанского!
Символично, не правда ли? Шут умер, да здравствует шут!
Правда, этот шут, Филат (Феофилакт — прим. автора) Шанский, был «многоутешный и остроумнолютый».
Голландский художник и путешественник Корнелис де Бруин (Брайн — прим. автора) в своих заметках «Путешествие через Московию…» (изданную в Москве в 1873 г. — прим. автора) оставил описание свадьбы-представления, в котором приняло участие около 500 человек: «Праздновали три дня; первые два — в старых русских костюмах, по старинным обычаям, мужчины и женщины в разных покоях. На третий день — „в немецких платьях… за столом мужчины и женщины сидели вместе, как это водится у нас“.».
На свадьбу «званы были все знатные обоего пола персоны и велено им приезжать в самом старинном российском платье. Кушанье изготовлено было по-русски, да и напитки были только горячее вино, да мёд, чем оные и подчиваны. Трактамент сей и убор, в коем находились, гостям очень не мил был, чему Государь весьма радовался, и смеючись им сказал: Предки наши едали и пивали сие: и старинные обычаи, как многие говорят, лучшие. Свадьба сия много вспомоществовала к истреблению дураческого мнения тех, кои прошлые времена предпочитали настоящим», — этот текст надписан на листе, приклеенном к оригиналу гравюры Адриана Шхонебека с изображением мужской половины свадьбы.

Смысл этого сложного сатирического представления позже, в середине XVIII столетия, когда ещё оставались живы свидетели свадьбы, толковали как сознательную пародию на традиционные обычаи.

Свадьбу запечатлел на своих гравюрах голландский гравёр Адриан Шхонебек (или Адриан Схонебек — нидерл. Adriaan Schoonebeek или Schoonebeck; 1661—1705 гг. — прим. автора), первый из мастеров гравюры, приглашённых Петром Первым для работы в России. Он выполнил три рисунка, и, в августе 1702 года, были выкованы три медные доски «к рисованию и печатанию свадьбы Шанского». Но известны лишь две гравюры с изображением мужской и женской половин празднования. На них отображены события первых двух дней свадьбы, когда праздновали ещё в русских костюмах. При этом практически не различимо то важное обстоятельство, что «мужская половина» отмечала в большой парадной столовой палате, а женская — в двух небольших соседних покоях.

Шаманские камлания, глумление над обрядами православной церкви, «служение Бахусу и честное обхождение с крепкими напитками» благодаря Лефорту и молодому царю Петру вдруг стало считаться при русском дворе единственно возможным образом жизни для человека, рассчитывающего занять достойное в нём место. А ведь ещё накануне, в XVI веке, в «Домострое» требовалось: «Пей, да не упивайся» и «вина мало веселия ради, а не для пьянства».

Н. Костомаров в своей «Русской истории в жизнеописаниях её главнейших деятелей» Петра почти оправдывал, но в конце всё равно не сдержался: «В эти молодые годы своей жизни он положил начало юмористическому учреждению, которое поддерживал всю свою жизнь. Это был так называемый «всешутнейший, всепьянейший и сумасброднейший собор», состоявший из ближних к царю лиц, то была пародия на церковную иерархию. Бывший учитель Петра, Никита Моисеевич Зотов, был назван «всешутейшим патриархом или князь-папою». Князь Фёдор Ромодановский был назван кесарем, другие придворные получили в насмешку титулы владык разных городов, а сам Пётр носил титул протодиакона. Цель этого собора состояла в усердном служении Бахусу и в частом обхождении с крепкими напитками; предаваться пьянству и обжорству на заседаниях этого собора сделалось обычным; способ выражения отличался самым грубым цинизмом.

Одной из самых резких черт, так сказать, размолвки Петра со старинным православием были его забавы со всешутейшим и всепьянейшим собором… Составив под этим названием из своих любимцев целый кружок пьяниц, Пётр не слишком щадил чувствования своих приближенных; волею или неволею в забавах его должны были участвовать и такие особы, которым совсем не под стать было шутовство…».

С умеренным Костомаровым спорит Ключевский, явно осуждая царя: «Эти официальные празднества были тяжелы, утомительны. Но ещё хуже были увеселения, тоже штатные и непристойные до цинизма. Трудно сказать, что было причиной этого, потребность ли в грязном рассеянии после чёрной работы или непривычка обдумывать свои поступки. Пётр старался облечь свой разгул с сотрудниками в канцелярские формы, сделать его постоянным учреждением. Так возникла Коллегия пьянства, или «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор». Он состоял под председательством наибольшего шута, носившего титул князя-папы, или «Всешумнейшего и Всешутейшего патриарха московского, кокуйского и всея Яузы». При нём был конклав 12 кардиналов, отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других духовных чинов, носивших прозвища, которые никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати (попросту говоря — матерные имена — прим. автора). Пётр носил в этом соборе сан протодьякона и сам сочинил для него устав, в котором обнаружил не менее законодательной обдуманности, чем в любом своем регламенте. В этом уставе определены были до мельчайших подробностей чины избрания и постановления папы и рукоположения на разные степени пьяной иерархии.

Первейшей заповедью ордена было напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми. У собора, целью которого было славить Бахуса питием непомерным, был свой порядок пьянодействия, «служения Бахусу и честнаго обхождения с крепкими напитками», свои облачения, молитвословия и песнопения, были даже всешутейшие матери-архиерейши и игуменьи. Как в древней церкви спрашивали крещаемого: «Веруеши ли?», так в этом соборе новопринимаемому члену давали вопрос: «пиеши ли?». Трезвых грешников отлучали от всех кабаков в государстве; инакомудрствующих еретиков-пьяноборцев предавали анафеме. Одним словом, это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему — путь к венцу мученическому.

Бывало, на Святках компания человек в 200, в Москве или Петербурге, на нескольких десятках саней, на всю ночь до утра, пустится по городу «славить». Во главе процессии — шутовской патриарх в своем облачении, с жезлом и в жестяной митре. За ним сломя голову скачут сани, битком набитые его сослужителями, с песнями и свистом. Хозяева домов, удостоенных посещением этих славельщиков, обязаны были угощать их и платить за славление; «Пили при этом страшно», — замечает современный наблюдатель. Или, бывало, на первой неделе Великого поста его всешутейшество со своим собором устроит покаянную процессию: в назидание верующим выедут на ослах и волах или в санях, запряженных свиньями, медведями и козлами, в вывороченных полушубках.».
Далее Ключевский описывает случай, который произошёл вскоре после новоселья в новом петровском дворце на Яузе: «Раз на Масленице в 1699 г., после одного пышного придворного обеда, царь устроил служение Бахусу. Патриарх, князь-папа Никита Зотов, знакомый уже нам бывший учитель царя, пил и благословлял преклонявших перед ним колена гостей, осеняя их сложенными накрест двумя чубуками, подобно тому, как делают архиереи дикирием и трикирием; потом с посохом в руке „владыка“ пустился в пляс. Один только из присутствовавших на обеде, да и то иноземный посол, не вынес зрелища этой одури и ушёл от православных шутов.».

Интересно свидетельство «Поступки и забавы императора Петра Великаго (Запись современника)» Н. И. Кашина: «И как всешутейший князь-папа приедет, вначале поп битка дворцовой начинает и певчие государевы поют «Христос раждается» по обычаю; и потом поставят на столе великую чашу, с собою привезённую, налитую вином, и в ней опущен ковш, нарочно зделанной под гербом орла; и в поставленных креслах сядет князь-папа, и возле чаши положены два пузыря говяжьих от больших быков, и в них насыпано гороху, и у той чаши кругом на коленях стоят плешивые. И архидиякон возглашает: «Всешутейский князь-папа, благослови в чаше вино!». И потом папа с стола берёт по пузырю в руку и, обмоча их в чаше в вине, бьёт плешивых по головам, и весна ему закричит многолетие разными птичьими голосами. А потом архидиякон, из той чаши наливши ковш под гербом, подносит всем присутствующим и громогласно кричит: «Жалует всешутейший князь-папа вина!». А как выпьет, паки возглашает: «Такой-та архиерей, из чаши пив, челом бьет». И по обношени все из дому поедут в дом князь-папе, и от него по своим домам, и во всей оно церемони его величество присутствует.».

Пётр присвоил себе звание протодиакона «всешутейшего и всепьянейшего собора».
«Ту же простоту и непринуждённость вносил Пётр и в свои отношения к людям, — вторит в своей «Русской истории» В. О. Ключевский. — В обращении с другими у него мешались привычки старорусского властного хозяина с замашками бесцеремонного мастерового. Придя в гости, он садился, где ни попало, на первое свободное место; когда ему становилось жарко, он, не стесняясь, при всех скидал с себя кафтан. Когда его приглашали на свадьбу маршалом, т. е. распорядителем пира, он аккуратно и деловито исполнял свои обязанности; распорядившись угощением, он ставил в угол свой маршальский жезл и, обратившись к буфету, при всех брал жаркое с блюда прямо руками. Привычка обходиться за столом без ножа и вилки поразила и немецких принцесс за ужином в Коппенбурге.

Пётр вообще не отличался тонкостью в обращении, не имел деликатных манер. На заведённых им в Петербурге зимних ассамблеях, среди столичного бомонда, поочередно съезжавшегося у того или другого сановника, царь запросто садился играть в шахматы с простыми матросами. Вместе с ними он пил пиво и из длинной голландской трубки тянул их махорку, не обращая внимания на танцевавших в этой или соседней зале дам. После дневных трудов, в досужие вечерние часы, когда Пётр, по обыкновению, или уезжал в гости, или у себя принимал гостей, он бывал весел, обходителен, разговорчив. Он любил и вокруг себя видеть веселых собеседников, слышать непринужденную беседу за стаканом венгерского, в которой и сам принимал участие, ходя взад и вперед по комнате, не забывая своего стакана, и терпеть не мог ничего, что расстраивало такую беседу, никакого ехидства, выходок, колкостей, а тем паче ссор и брани. Провинившегося тотчас наказывали, заставляя «пить штраф», опорожнить бокала три вина или одного «орла» (большой ковш), чтобы «лишнего не врал и не задирал…».

Природный ум, лета, приобретённое положение прикрывали потом эту прореху молодости; но порой она просвечивала и в поздние годы. Любимец Алексашка Меншиков в молодости не раз испытывал на своем продолговатом лице силу петровского кулака. На большом празднестве один иноземный артиллерист, назойливый болтун, в разговоре с Петром расхвастался своими познаниями, не давая царю выговорить слова. Пётр слушал-слушал хвастуна, наконец, не вытерпел и, плюнув ему прямо в лицо, молча отошел в сторону. Простота обращения и обычная весёлость делали иногда обхождение с ним столь же тяжелым, как и его вспыльчивость или находившее на него по временам дурное расположение духа, выражавшееся в известных его судорогах. Приближенные, чуя грозу при виде этих признаков, немедленно звали Екатерину, которая сажала Петра и брала его за голову, слегка её почесывая. Царь быстро засыпал, и всё вокруг замирало, пока Екатерина неподвижно держала его голову в своих руках. Часа через два он просыпался бодрым, как ни в чем не бывало.
Но и независимо от этих болезненных припадков, прямой и откровенный Пётр не всегда бывал деликатен и внимателен к положению других, и это портило непринуждённость, какую он вносил в свое общество. В добрые минуты он любил повеселиться и пошутить, но часто его шутки шли через край, становились неприличны или жестоки.».
Вот как о петровских загулах в последующие годы вспоминал Брауншвейгский резидент Фридрих Христиан Вебер: «…царь приказал пригласить нас в увеселительный домик его, в Петергоф, лежащий на Ингерском берегу, и по обыкновению угостить нас. Мы проехали туда с попутным ветром, и за обеденным столом до такой степени нагрелись старым Венгерским вином (хотя Его Величество при этом щадил себя), что, вставая из-за стола, едва держались на ногах, а когда должны были ещё осушить по одной кварте из рук царицы, то потеряли всякий рассудок, и в таком положении нас уж поразнесли на разные места, кого в сад, кого в лес; остальные просто повалились на земле, там и сям…
После устной благодарности получили мы и действительную награду за ужином во вторичной такой сильной выпивке, что без памяти разбрелись по своим постелям; но едва успели мы вздохнуть часа полтора до полуночи, как явился известный царский Фаворит, извлёк нас из наших перин и волей неволей потащил в покой спавшего уже со своею супругою одного Черкасского князя, где мы, перед его постелью, нагрузились снова вином и водкою до такой степени, что на другой день никто из нас не мог припомнить, кто принес его домой.
В 8 часов утра нас пригласили во дворец на завтрак, который состоял из доброй чарки водки…».
А вскоре «с торжественными обрядами на эпикурейском пиршестве, Вакх освятил дом, который царь подарил недавно своему фавориту „Алексашке“», — записал в своем дневнике современник Корб. Так, в продолжающейся вакханалии петровский дворец на Яузе формально перешёл от одного фаворита к другому!

Что же случилось с православным государем, превратившим Третий Рим в столицу разврата, центром которой стал построенный для подобных утех Дворец на Яузе? Убедительных объяснений этому разгулу до сих пор никто не дал. Но, продолжим разбираться…

Подробности: Книга Владлена Дорофеева «Проклятие Кукуя. Тайны и были Немецкой слободы и её обитателей». https://ridero.ru/books/widget/proklyatie_kukuya/

Продолжение следует…
Владлен Дорофеев