сны. 5. 1

Я повторял словно в бреду, чуть слышно и едва шевеля губами, точно на иных языках, моё нёбо пересыхало, а слова дрожали и раскалывались земляными корками, сухо касаясь языком зубов:
– Эрика, где ты? Отзовись – в запотевшем стекле в мутной дымке дождя и дыма маячили городские башни монолита Харпер Плаза, его чёрные шпили прорезали небо своими лезвиями, вспарывая нависшие над ними свинцовые облака, пугающие ломанные тени плясали за окном, цепляясь острыми когтями за фюзеляж салона, бились об корпус, и, срываясь, непременно падали под колёса и уносились потоком сточной воды в ливнёвки.
– Не оставляй меня в пучине страха. Молю тебя. Дай мне хоть шанс услышать вновь твой голос – её глаза были полны глубины звёздного неба  и морские волны с шумом и пеной рассыпались в них о седые валуны, зубчатые створки ракушек перекатывались по песчаному берегу, отливая перламутром в лунном свете, лёгкий бриз перебирал её волосами, щекоча оголённые плечи и покачивая золочённые занавески на веранде, выходящей к бревенчатому причалу, не оставляющего надежд удержать на привязи жалкие рыбацкие лодочки, постукивающие о просоленные сваи, густо покрытые наростами из моллюсков и спутанные лентами буро-зелёных водорослей. Она представлялась мне босоногой морской богиней, дерзкой девчонкой с огненным взглядом и приподнятым кверху носиком, искры, неуёмные бесята, задорно играли в её глазах и магнетически влекли к себе: коснуться её бархатистой кожи, вдохнуть запах её шеи, обнять, крепко прижимая её строптивое тело. Она в лёгком летнем платьице вырывается из моих рук, кузнечиком отпрыгивая по берегу на стройных и пружинящих ногах, оставляющих влажные тёмные следы на песке, и беззастенчиво покачивает бёдрами, а потом, чуть наклонившись вперёд и состроив невинную мордашку, продолжает своё представление, и игриво зазывает пальчиком.
– Попробуй, поймай меня – лёгкие шлепки по воде, тонкие кружева брызг, капли стукают по металлу, покрышки шумят по мокрой дороге, расталкивая вспененные белые гребни на разделительные полосы дороги.
Я продолжал шептать, и эти не огранённые обрубки, мои слова, всё больше походили на колдовские заклинания или фанатичные молитвы, что скупо пережёвываются во рту. Со стороны (даю девять из десяти) можно было принять эту ссутулившуюся  фигуру за обитателя муниципальной больницы, что расположилась на острове Эдем, этот странный человек жестикулирует пальцами и разговаривает с самим собой, острый кончик языка по-змеиному смачивает края губ и опасливо исчезает за их преградой. К счастью, потрёпанный и промокший капюшон удачно скрывал лицо в своей плотной тени, а мой силуэт казался более-менее непримечательным среди прочих пассажиров, следовавших тем же маршрутом. Серая городская пелена за окном, чёрные башни в высоте, взмывающие пролёты арочных мостов над рекой, громадный фасетчатый стеклянный глаз вокзала Сен-Лазар, щедро орошённый слезами неба – всё было нелепо склеено в одну общую отрешённую картину крупными и уродливыми мазками безвестного художника. 
Шёл дождь и его крупные капли барабанили по блёклой крыше автобуса и бились  по стеклу, скатываясь пульсирующими шариками по диагонали к хвосту салона, где я сидел в уединении, по левую сторону, прижавшись к металлическому холоду стены и покачивая головой в такт движения по путающимся сплетениям обезличенных улиц. Иногда я на секунду закрывал глаза – и пространство скользило вокруг словно сплошной поток озорного ручейка. И открывал снова – тогда воздух застывал на какое-то ничтожное мгновение, словно побаиваясь шевельнуться, и только дождь, как прежде, метрономом отсчитывал время, утомлённые шаги одинокого путника без лица и возраста, и тело устало клонилось к земле, безвольно обмякая на сидении, и растворялось в пустоте.
И только шуршание колес по лужам и мокрому асфальту и брызги воды отдавались в ржавое днище. Где-то из глубины, из самих кишок, из горячих недр сердца доносится рычащий поршневой рёв мотора перед переключением передачи, в какой-то миг он обрывается холостым ходом, и вновь продолжает, покачнувшись назад, клонить стрелку спидометра вправо. Потираешь глаза – фары рассеивают жёлтый свет, бьются о сползающие нити дождя. Стеклоочистители рваными синкопами делают взмахи и угасают. Капли разбиваются об решётку радиатора и превращаются в водяную искрящуюся пыль. И когда ты вдыхаешь уличную вонь, и бордюры пугливо пятятся прочь, и топливо тянется по трубке от бензобака, и его едкие пары кружат голову, и дорожные знаки тянут свои ладони в лицо – ты перевоплощаешься в рейсовый автобус, проклятый гниющий труп в заброшенном районе города, глухие хрипы рвутся из выхлопной трубы и осторожно сбавляешь газ приближаясь к пешеходному переходу. Люди скапливаются у выхода на проезжую часть в ожидании разрешающего сигнала светофора, суетятся и толкаются под горбатыми шляпами зонтов. Наконец. Свет – зелёный. Шаги в едином порыве сороконожки торопятся перейти на другую сторону улицы, взмахивающие рукава вскидывают сумки и чемоданы. Но что-то неисправно в механизме тормозов, и шины проскальзывают по асфальту – точно большие крупные красные вишни лопаются об капот, растекаются по округлой морде между слепящих фар,  и под твоим холодным плоским брюхом исчезают люди, как фигурки в настольном футболе, как сочные молодые травинки на газоне, примятые детской ступнёй, бегущей за мячиком. Твои кишки цепенеют от ужаса, сфинктеры сжимаются в тугие узелки, и в один миг взрываются какофоническим криком пассажиров. Они бьются в твоей утробе (птички в клетке) и визжат в панике, рассыпаясь рисовыми зёрнами по салону. Ты не можешь остановиться, и тебя несёт по мокрой дороге вниз со склона до следующего перехода. Этот безумный адреналиновый взгляд расширенных зрачков тянется в пустоту – и твоя голова, омытая и сдобренная жертвенной кровью, напоминает теперь череп боевого слона с гигантскими мраморного цвета бивнями, несущегося огромной непобедимой глыбой на фаланги Александра. Колеса всхлипывают и искрят на ходу – пока педаль вдавлена до предела в пол, зажата так сильно, что, кажется, порхающее касание бабочки способно раскрошить её на осколки; пока твои глаза залиты кровью, а отстранённый мозг блуждает под парами бензина; пока ты автобус, ржавая развалина без чувств и сомнений – ты  лишь жестокая машина убийства, неспособная к сожалению. Дождь смывает следы на асфальте, а прерывистая разметка тонет в воде. Я киваю, покачиваясь на сидении. Через секунду мои веки снова открыты. И я вижу –
Солёная вода плещется в иллюминаторы, настырно накатывая волна за волной, люки плотно задраены изнутри, сильное вихревое течение подхватывает  батисферу и тащит за собой между крутых склонов подводных скал, стайки рыб встревожено проносятся за стеклом, а  капающий сигнал эхолота ощупывает скрытое пологом темноты дно. Этот звук напоминает шаги, что спускаются всё ниже и ниже в подземные катакомбы старого города, и зовут за собой. Этот звук похож на часы, что отмеряют расстояние из никогда и до бесконечности, их стрелки идут дальше, одинаково и ровно, пока в какой-то момент не начинают замедляться и растягиваться в длинные и тонкие серебряные капсулы, скользкие нити, путающиеся в руках. Позже, когда весь мир канул в пропасть, а металл обшивки трещит под натиском толщи воды, динамики начинают слабо пульсировать и красные точки вспыхивают на радаре. Через мгновение он уже вполне различим. Этот звук льётся издалека прощальным плачем и скорбью об умирающей любви. Подключённые микрофоны записывают жалобные крики последних китов. Их воющие голоса разливаются в просторах ледяных морей финальным напоминанием о боли, что легла на их горбатые спины.
Раз, два, три.
Я поднимаю голову и смотрю в окно, как дождь смывает последние краски со стен, и исчезающие фигуры пешеходов неподвижно застывают на тротуарах – безумие закрыто на ключ в бардачке у водителя – а пугливые зебры остаются в зеркале заднего вида.