Почему ещё фашисты не любят свободу слова

    Почему фашисты не любят свободу слова? Потому, что они её будут любить, они просто не смогут быть фашистами.
    Вот представьте себе, что напало фашисткое государство на другое и бомбит его. Бомбит с одной единственной целью: захватить территорию, забрать ресурсы, поработить людей. Но своим гражданам оно сказало другое: это на них напали. А они просто защищаются. Это враг оказывается первым начал – обстрелял их, штурмовал блокпост, или ещё какую диверсию попробовал (называется казус-бели), и вот теперь они идут его «обезвреживать».
    И вот типичный резидент такой системы каждый день внимательно смотрит сводки новостей, и в благородном негодовании радуется каждому удару по врагу. Подумать о том, что его могли обмануть, не найдёт ни минуты, но вот переживать за то, чтобы врага дожали, будет по многу часов каждый день. Вполне подходящий для фашизма вариант.
    Картина у фашиста складывается примерно следующая. Враг ударил по его родине (какой гад!) Доблестные её защитники пошли его наказывать (а как он хотел?) Он их контратакует (а это-то за что??) Вот его бьют за это сильнее (так ему!) Вот он бьёт сильнее в ответ (вообще охренел!) И т.д., и т.п. в рамках типичной эскалации конфликта.
    В голове фашиста накапливается целая куча «фактов», что враг «охренел» (один возмутительнее другого), и каждый день на эту кучу валится всё новое и новое. Ко всей этой последовательности фашист привыкает и приучается постепенно мыслить только в таком ритме. И чем стабильнее растёт (и затвердевает) эта куча, тем больше ему становится вообще непонятным, как можно не «понимать», что его сторона добро, а враг зло.
    Если кто-то взялся бы излагать такому деятелю альтернативную точку зрения, для него это было бы верхом дикости, абсурда и возмутительности. Такой оппонент был бы для него несомненным адвокатом дьявола, провокатором, или просто ненормальным, с которым говорить просто «не о чем» (по крайней мере, «нормально»). А вот с теми, кто всему этому без вопросов поддакивает, они друг друга понимают без лишних слов.
    Всё в такой системе вроде как последовательно и обстоятельно, кроме одного факта. Вопрос остаётся без ответа: а где доказательства, что враг действительно первым напал? Этого вопроса образцовый резидент фашизма не видит. Он видит только «кучу фактов», после которой всё должно быть «понятно» безо всяких вопросов. Так вот отличительной чертой фашистского режима будет то, что задавать такой вопрос в такой ситуации будет запрещено.
    Есть «министерство правды», и всё, что оно подаёт, не должно подлежать сомнению. И если оно сказало, что враг первым напал, значит, так и есть. А если ты пытаешься спорить, значит, ты вражеский агент, и если тебя слушать, тогда «оборона» ослабнет, враг победит, и «зло» всех сожрёт. И потому они «имеют право» тебя не слушать.
    Это типичная особенность фашистского режима. Свободы слова в отношении неудобных вопросов он не терпит. Если на какой-то вопрос ответить нечего, значит, вопрос должен быть запрещён. И если какой-то режим устраивает такие вещи, то с ними в комплекте обычно идут законы, запрещающие критиковать такую политику. Не просто запрещающие говорить какие-то вещи, которые что-то порочат, а обосновать их ты не можешь. А именно, что даже если и можешь обосновать каждое своё слово, то всё равно нельзя, потому что запрещено, и точка. Система может делать, что сочтёт нужным, и перед тобой не отчитываться. А вот ты критиковать не имеешь права.
    У типичных резидентов такой системы это не вызывает вопросов, потому что им всё «понятно» без вопросов. А вот у мыслящих людей (в такой системе они будут называться инакомыслящими) вопросы остаются. А теперь представим на минуту, что было бы, если бы в такой системе появилась свобода слова.
    Если в таком обществе была бы свобода слова, у фашиста появился бы оппонент, который бы задал ему сначала вопрос, какого лешего его страна бомбит другую страну? На что фашист ответил бы, что это те начали сами. На что последовал бы вопрос, а где доказательства, что это действительно так? А доказательства – сообщения от «министерства правды». А где доказательства, что «министерство правды» говорит правду? А доказательства нет; есть только утверждение, что если ему не верить, то общество ослабнет, и враги нападут и победят. Но на это возникает вопрос: а где доказательства, что это не может использоваться как предлог для прикрытия агрессии? А на это ответа нет. Есть только уверенность фашиста, что это не так, основанная исключительно на «куче фактов», что враг «охренел». И (возможно) вполне искреннее удивление, как же быть иначе?
    У фашиста нет сомнений: враг во всём виноват от и до, но у не фашиста остаётся вопрос, а чего стоит эта «куча фактов», если она всё построена исключительно на вере, а вера на этой же куче? А этот вопрос фашисту ответить просто нечего. И тогда он просто зарывается в свою кучу «фактов», и начинает из неё кидаться обвинениями, что оппонент хочет гибели данного общества. Вот только подтвердить эти обвинения нечем, кроме громкости крика. И тогда оппонент поставит условие, что пока это не обоснует свои обвинения, они рассматриваться не будут. И тогда фашист уходит восвояси, набирается там сил, возвращается, и продолжает вести себя так, как будто вопросов к нему не было.
    Тогда оппонент начинает задавать вопросы (уже не ему, а всем остальным): а почему этот деятель не может доказать ни одного своего слова, а ведёт себя так, как будто всё доказал? Почему делает это в отношении вещей, которые нельзя себе позволять, если не имеешь доказательств? И кому так надо себя вести, кроме агрессора, который не хочет отвечать за свою агрессию? А ответить на это окажется тоже нечего. И тогда энная часть общества (все те, кто не любят безответственности) начнут задавать вопросы: «Так выходит, это наше общество неправо? Так выходит, это мы агрессоры?» И начнётся ослабление мотиваций к доведению дела до конца.
    Общество начнёт терять боеспособность, и опасность проиграть увеличится. Со всей вытекающей из этого ответственностью для агрессора. А этого фашист не хочет. Поэтому ему нужно поглубже запихать свою голову в свою кучу «фактов», и ничего не видеть кроме «фактов». А чтобы это несомненно так видеть, нужно, чтобы никакие вопросы её не развеивали. А для этого нужен запрет на задавание таких вопросов.
    Как же тогда можно допускать свободу слова, если она ведёт к поражению? Для фашизнутого сознания это неразрешимая загадка, но для не фашизнутого всё просто: свобода слова не ведёт к поражению, если общество не фашистское.
    Если общество не фашисткое, то свобода слова боеспособности не подрывает. Потому что, если общество не фашисткое, ему не нужно ни на кого нападать. А значит, не нужны никакие казус-бели, которые вызывают вопросы, на которые нечего ответить. А если же какие-то силы внутри этого общества всё же захотят сотворить агрессию, то перед ними сразу встанут эти вопросы. И сразу же возникнет соответствующая опасность поражения, и перед этой опасностью они просто отступят. И обществу не будет угрожать никакие последствия агрессии, потому что агрессии не состоится.
   Если же на данное общество нападёт враг, то не нужна будет никакая «куча фактов». Достаточно будет одного факта – простого и ясного, что враг творит вещи, которые в отношении себя бы не потерпел, и уклоняется от ответа на вопросы по этому поводу. И не нужно будет никакой дополнительной работы, чтобы все противники безответственности встали на защиту подвергшегося нападению порядка. Поэтому свобода слова опасности для не фашисткого порядка не несёт, просто фашистов сам этот порядок не устроит.